Большевики. Криминальный путь к власти: читать начало книги онлайн

В начале декабря 1917-го из Стокгольма в Россию направляется Г. А. Соломон (Исецкий) (1868–1934), давний знакомый Ленина, близкий друг Л. Б. Красина, который к этому времени не только примирился с Владимиром Ильичом, но и вновь стал выполнять для него «особые поручения», включая участие в начавшихся важнейших для большевиков «мирных переговорах» с Германией в Брест-Литовске.

Соломон: «Случайно с тем же поездом в Петербург же ехал директор стокгольмского банка Ашберг, который, стремясь ковать железо пока горячо, вез с собой целый проект организации кооперативного банка в России». (Соломон Г. Среди красных вождей. С. 7.)

Добравшись до Петрограда, Соломон встретился с Красиным.

«– Зачем нелегкая принесла тебя сюда? – таким вопросом, вместо дружеского приветствия, встретил он мое появление в его кабинете.

И много грустного и тяжелого узнал я от него.

– Ты спрашиваешь, что это такое? Это, милый мой, ставка на немедленный социализм, то есть утопия, доведенная до геркулесовых столбов глупости! Нет, ты подумай только, они все с ума сошли с Лениным вместе!.. Людей охватило форменное безумие: ломают все, все реквизируют, а товары гниют, промышленность останавливается, на заводах царят комитеты из невежественных рабочих, которые, ничего не понимая, решают все технические, экономические и черт знает какие вопросы!.. А Ленин… да, впрочем, ты увидишь его: он стал совсем невменяемым, это один сплошной бред! И это ставка не только на социализм в России, нет, но и на мировую революцию под тем же углом социализма!» (Соломон Г. Среди красных вождей. С. 7–8.)

И действительно, разговор Соломона с Лениным не заставил себя ждать, что легко объяснимо, ибо последний столкнулся с существенными проблемами при формировании эффективного государственного механизма.

«– Скажите мне, Владимир Ильич, как старому товарищу, – сказал я, – что тут делается? Неужели это ставка на социализм, на остров Утопия, только в колоссальном размере? Я ничего не понимаю…

– Никакого острова Утопия здесь нет, – резко ответил он тоном очень властным. – Дело идет о создании социалистического государства… Отныне Россия будет первым государством с осуществленным в ней социалистическим строем… А!.. вы пожимаете плечами! Ну, так вот, удивляйтесь еще больше! Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, – это только этап, через который мы проходим к мировой революции!» (Соломон Г. Среди красных вождей. С. 9.)

Г. Соломон продолжает: «Говорил со мной в этот раз Ленин резко, тоном настоящего и всесильного диктатора.

– …Нам нужны люди, как Никитич (Красин – Ю.Б.) и вы, ибо вы оба практики и делового опыта. Мы же все, вот посмотрите на Менжинского, Шлихтера и прочих старых большевиков… слов нет, все это люди прекраснодушные, но совершенно не понимающие, что к чему и как нужно воплощать в жизнь великие идеи.... Ведь вот ходил же Менжинский в качестве наркомфина с целым оркестром музыки, не просто взять и получить, нет, а реквизировать десять миллионов… смехота… А посмотрите на Троцкого в его бархатной куртке… какой-то художник, из которого вышел только фотограф, ха-ха-ха! Даже Марк (Елизаров) ничего не понимает, хотя он и практик, но в голове у него целый талмуд, в котором он не умеет разобраться…

Среди этого разговора… я обратил его внимание на то, что, насколько я успел заметить и понять, вся деятельность большевиков у власти пока что сводится к чисто негативной.

– Ведь пока что, не знаю, что будет дальше, – вы только уничтожаете. Все эти ваши реквизиции, конфискации, есть не что иное, как уничтожение.

– Верно, совершенно верно, вы правы, – с заблестевшими как-то злорадно вдруг глазами, живо подхватил Ленин. – Верно. Мы уничтожаем, но помните ли вы, что говорил Писарев, помните? “Ломай, бей все, бей и разрушай! Что сломается, то все хлам, не имеющий права на жизнь, что уцелеет, то благо…” Вот и мы, верные писаревским, – а они истинно революционны – заветам, ломаем и бьем все, – с каким-то чисто садическим выражением и в голосе, и во взгляде своих маленьких, таких неприятных глаз, как-то истово, не говорил, а вещал он, – бьем и ломаем, ха-ха-ха, и вот результат, – все разлетается вдребезги, ничто не останется, т.е. все оказывается хламом, державшимся только по инерции!… ха-ха-ха, и мы будем ломать и бить!

Мне стало жутко от этой сцены, совершенно истерической. Я молчал, придавленный его нагло и злорадно сверкающими узенькими глазками… Я не сомневался, что присутствую при истерическом припадке.

– Мы все уничтожим и на уничтоженном воздвигнем наш храм! – выкрикивал он, – и это будет храм всеобщего счастья!.. Но буржуазию мы всю уничтожим, мы сотрем ее в порошок, ха-ха-ха, в порошок!.. Помните это и вы, и ваш друг Никитич, мы не будем церемониться!

Когда он, по-видимому, несколько успокоился, я снова заговорил.

– Я не совсем понимаю вас, Владимир Ильич, – сказал я, – не понимаю какого-то, так явно бьющего в ваших словах угрюмо-бурчуевского пафоса, какой-то апологии разрушения, уносящей нас за пределы писаревской проповеди, в которой было здоровое зерно…

– Я считаю, что все существующее уже отжило и сгнило! Да, господин мой хороший, сгнило и должно быть разрушено!.. Возьмем, например, буржуазию, демократию, если вам это больше нравится. Она обречена, и мы, уничтожая ее, лишь завершаем неизбежный исторический процесс. Мы выдвигаем в жизнь, на авансцену ее, социализм, или, вернее, коммунизм… Помните: того Ленина, которого вы знали десять лет назад, больше не существует. Он умер давно, с вами говорит новый Ленин, понявший, что правда и истина – лишь в коммунизме, который должен быть введен немедленно… Вам это не нравится, вы думаете, что это сплошной утопический авантюризм… Нет, господин хороший, нет…

– Оставьте меня, Владимир Ильич, в покое, – резко оборвал я его, – с вашим вечным чтением мыслей… Я вам могу ответить словами Гамлета: “…ты не умеешь играть на флейте, а хочешь играть на моей душе”… Я не буду вам говорить о том, что я думаю, слушая вас…

– И не говорите! – крикливо и резко, и многозначительно перебил он меня, – и благо вам, если не будете говорить, ибо я буду беспощаден ко всему, что пахнет контрреволюцией! И против контрреволюционеров, кто бы они ни были (ясно подчеркнул он), у меня имеется товарищ Урицкий!.. Ха-ха-ха, вы, вероятно, его не знаете!.. Не советую вам познакомиться с ним!

И его глаза озарились злобным, фантастически-злобным огоньком. В словах его, взгляде я почувствовал и прочел явную неприкрытую угрозу полупомешанного человека. Какое-то безумие тлело в нем…» (Соломон Г. А. Вблизи вождя. Свет и тени. С. 49–50.)

Скажем в дополнение, что Г. А. Соломон поработал-таки на советскую власть, но большей частью за рубежом, в качестве дипломата, а также уполномоченного Наркомата внешней торговли. В 1923 году отказался вернуться в СССР, став одним из первых советских невозвращенцев.

Что же касается конца 1917 года, то большевистская истерика проявлялась не только в удивительном поведении «товарища» Ленина, но и в официальных документах. Вот, например, что говорится в заявлении Петроградского Военно-революционного комитета от 13 (26) ноября:

«Чиновники правительственных учреждений, банков, казначейства, железных дорог, почт и телеграфов саботируют работу правительства. Они объявляются врагами народа. Их имена будут отныне опубликованы во всех советских изданиях и списки врагов народа будут вывешиваться во всех публичных местах».

В общем, согласно советской версии истории, «забастовка банковских служащих» продолжалась с октября 1917-го по март 1918 года и «нанесла серьезный удар по финансовой системе» страны. Большевики, совершившие незаконный переворот и разогнавшие избранное Учредительное собрание, по их собственному мнению, никакого «удара» по финансовой системе страны, естественно, не наносили.

Стоит ли удивляться, что Германии пришлось еще несколько месяцев финансировать «товарища» Ленина, пока тот организовывал аппарат разграбления России.

Причем после Октябрьского переворота бывший посредник «господин-товарищ» Парвус оказался более никому не нужен. Германское правительство могло теперь доставлять деньги большевикам напрямую.

Что же случилось в марте 1918 года? Все просто: грабеж российских финансов вышел на принципиально новый уровень, которому никакая «забастовка» помешать была уже не в силах.

Разозленное затягиванием большевиками упоминавшихся переговоров в Брест-Литовске, посвященных «окончательному расчету» за оказанную им помощь в захвате власти, германское правительство решило проучить непонятливых «подопечных».