Глава 38
Браслет на бочку
В сыром подвале пахнет селитрой, и вдохнувший ее дворянин заходится кашлем. С его лица капает пот. Руки разведены в стороны, как у ребенка, который просит его обнять, и он привязан к огромной цилиндрической бочке, которая выше его самого. Воображение – лучший мучитель.
Бочка лежит на боку. Она до середины наполнена винным уксусом и весит как десять или двенадцать взрослых мужчин. Граф Эмиль Уэссерос привязан лицом к ней; он мог бы оттолкнуться носками ног и заставить бочку перекатиться – если бы хотел, чтобы она, перевернувшись, раздавила ему голову. Его руки и ноги намертво прижаты к корпусу бочки, и больше он ничего сделать не может – не на что опереться.
– Я восхищен вашим мужеством, – тихо говорю я, обращаясь к нему из тени. Я не лгу. – Однажды меня связали точно так же, как вас сейчас. Приятного в этом было мало, даже до того, как началась пытка. Но добродетель вроде мужества уместна лишь там, где она стоит на службе у добра, так не кажется?
Он фыркает.
– О, так ты у нас, получается, на стороне добра? – Это первые слова, сказанные графом с тех пор как я сломал ему нос и нарисовал кровью усы.
Они приходятся мне не по душе. Уж очень похожи на то, что я сказал лорду Рефа'иму.
– На стороне добра? – повторяю я вслух. – Ха. – Я кладу сверток на бочку поменьше, которую поставил рядом вместо столика, и начинаю его разворачивать. Мы в подвале старого заброшенного дома, который сейчас ремонтируют для новых хозяев. В Адовом Ущелье. Но ближе к поверхности, где дома, как ни странно, не так уж и плохи.
Я выбрал не тот дом, который посоветовал Фаэне Книпсер. Я ему не настолько доверяю. У меня хорошая чуйка на по-настоящему заброшенные здания; я ее отточил еще в детстве, когда искал в трущобах безопасные пристанища. Во сне уличные дети и бродяги особенно беззащитны. Тем не менее Книпсер мог приставить к графу слежку и приказать своим людям проверить, хорошо ли я выполнил задание – и выполнил ли его вообще, – а эти люди могли оказаться настолько скрытны, что я их не заметил, и в таком случае они все равно знают, где я.
Обойдя периметр, я никого не увидел.
Здесь темно.
Даже слишком темно. Я иногда забываю, что не все могут так хорошо видеть во тьме.
Я зажигаю одну-единственную свечу, чтобы мой благородный друг смог разглядеть хоть что-нибудь. Я уже вытянул из его плоти весь страх, который он мог испытать, услышав во тьме голос существа вроде меня. Пот, пробивший все его тело, тому доказательство.
Теперь нужно дать его воображению новую пищу для кошмаров.
Я ставлю свечку так, чтобы он мог рассмотреть орудия, разложенные на днище бочки; у графа получится их увидеть, если он постарается и откинет свою пухлую голову так сильно, как только сможет.
Я снимаю тунику. Аккуратно выворачиваю ее наизнанку. Аккуратно складываю. Я среднего роста, худой, и от такого телосложения в моем ремесле много пользы, ведь я незаметный и подхожу под большинство описаний – но еще это значит, что атлетичные в юности, а теперь большие и толстые мужчины не видят во мне угрозы.
Как будто что-то маленькое не способно их убить.
Люди нелогичны. Их не изменить, поэтому приходится работать с тем, что есть. Более половины моей жизни я по многу часов каждый день тренировался. И нет никакого хвастовства в том, чтобы сказать, что у меня впечатляющая мускулатура.
Однако я вряд ли впечатлю графа. Он все равно будет притворяться, будто это не так. Мужская самоуверенность тоже нелогична. Так что я просто немного сдвигаю маленькую бочку вперед, чтобы ему стало лучше видно.
Развернув на столике тряпки, я показываю полый металлический цилиндр, суженный к одному концу, оливковое масло, живого крота, пойманного в незакупоренную стеклянную бутылку, и длинную веревку.
Я благоговейно склоняю голову над столиком. Зажигаю еще одну свечу, на этот раз красную.
– Ч'торати сигве х'э банат со сикамон ту ватари. Веннадош чи тометигара. Хоргатал му толетара. Вени, соли, фали, дьячи. Вол лессара дей. – Я стараюсь, чтобы слова прозвучали как молитва, обращенная к некоему темному богу. На самом деле это благословение, которое давным-давно произнес надо мной Дарзо. Ни до, ни после я не слышал этого языка, и, хотя у меня хорошая память, мне время от времени приходится освежать в ней слова, чтобы не забыть их до того, как я найду перевод.
Я вздыхаю. Как же мне не хочется этого делать.
Снова склонив голову, как будто в молитве, я складываю ладони домиком у своей груди. Голова Эмиля повернута ко мне до упора. Если не отвернется, завтра у него будет болеть шея.
Хотя, если задуматься, то нет, не будет. Благодаря тому досье, что Книпсер передал Фаэне, я теперь знаю достаточно и понимаю – Эмиль Уэссерос не станет слишком уж тяжким бременем на моей совести. Отпрыск влиятельного благородного семейства, соперничавшего с Гандерами, он бежал из Сенарии, когда к власти пришел Алейн Гандер. Свое богатство (отчасти украденное) он потратил на то, чтобы купить себе титул в Алитэре. Годами он старался влезть как можно выше по скользкому столпу власти, и теперь убежден, что завтра, представ перед императрицей, покорит ее, и она немедленно провозгласит его королем Запада, отвергнув всех остальных ухажеров.
Царство Самообмана принадлежит отнюдь не только богачам, но их в тех землях что-то чересчур много.
Прибыв в Алитэру, граф Уэссерос начал обманывать деловых партнеров и любовниц; женился одновременно на двух женщинах; после их смертей, случившихся при подозрительных обстоятельствах, подделал завещания обеих; присваивал себе деньги из имперской казны, а когда его чуть не поймали за руку, подставил очередного делового партнера. Тот человек «повесился» в тюремной камере, чем окончательно подтвердил свою вину в глазах короны и прервал расследование, так и не дав показаний против Уэссероса.
Если верить Книпсеру, для того дела Уэссерос подкупил тюремщика.
Тюремщик преданно исполнил убийство, ради которого его наняли. Но перед этим он не спросил разрешения у начальника тюрьмы, а начальник тюрьмы из-за этого не смог спросить разрешения у Книпсера.
Оказалось, что Книпсер имел на того дворянина свои планы, и он очень огорчился, когда тот лишил себя жизни; а когда Книпсер выяснил, что ему в этом помогли, то огорчение переросло в нечто большее. Обычно после несогласованного убийства, заказанного мелким дворянином, к тому дворянину приходили гости, которые вытягивали из него обещание включать Книпсера в долю в дальнейших делах. Если дворянин не оказывал гостям должного уважения, его вдобавок аккуратно избивали.