(«Так и вижу ее улыбку».)
– Я поехала. И… и… мама захотела, чтобы я осталась. Она видела, что я несчастна.
(«И не преминула этим воспользоваться».)
– Я не могла больше жить с человеком, который меня ненавидит, Джейн-Виктория… не могла… и поэтому… поэтому я написала ему, что будет лучше, если я не вернусь. Я… я сама не знаю… Все как будто бы происходило не наяву… Если бы он в ответ позвал меня вернуться… но он не позвал. Я больше ничего от него не слышала, пока не пришло то письмо, где он просил, чтобы ты к нему приехала.
Джейн молчала, пока мама не закончила свой рассказ, только в паузах думала свои мысли, – но тут не сдержалась:
– Он писал!.. Писал и просил тебя вернуться, а ты ему не ответила… Ты не ответила, мама.
Мать и дочь молча смотрели друг на друга в тишине большой, красивой неприветливой комнаты.
А потом мать прошептала:
– Я не получила его письма, Джейн-Виктория.
Обсуждать эту тему они не стали. Обе прекрасно знали, что случилось с письмом.
– Мама, еще не поздно…
– Нет, лапушка, поздно. Слишком многое стоит между нами. Я не могу снова порвать с мамой… Второй раз она меня не простит… И она так меня любит. Я – все, что у нее есть…
– Чушь! – отрывисто выпалила Джейн, как оно свойственно Стюартам. – У нее есть тетя Гертруда, дядя Уильям и тетя Сильвия.
– Это… это совсем другое. Она не любила их отца. А еще… не могу я ей дать отпор. Кроме того, ему я больше не нужна. Мы чужие люди. Вот только, Джейн-Виктория, жизнь утекает попусту… как вода сквозь пальцы. Чем отчаяннее я пытаюсь ее удержать, тем быстрее она утекает. Я и тебя потеряла…
– Что ты, мама!
– Да, ты теперь принадлежишь не столько мне, сколько ему. Я не виню тебя… что ты с этим можешь поделать? Но с каждым годом ты будешь принадлежать ему все больше… и в результате мне совсем ничего не останется.
Вошла бабушка. Подозрительно посмотрела на них обеих.
– Ты забыла, что едешь на ужин, Робин?
– Похоже, что да, – странным голосом ответила мама. – Но не важно… теперь я вспомнила. И… и больше уже не забуду.
Когда мама вышла, бабушка не сразу за ней последовала.
– Что ты такое сказала, чтобы так расстроить свою мать, Виктория?
Джейн посмотрела на нее недрогнувшим взглядом:
– Что случилось с письмом, которое папа написал маме много лет назад, в котором просил ее вернуться?
Бабушкины холодные и жестокие глаза вдруг полыхнули огнем.
– Вот оно что? И ты считаешь, что это твое дело?
– Да, считаю, поскольку я их дочь.
– Я поступила с ним так, как считала нужным, – я его сожгла. Она осознала свою ошибку, вернулась ко мне, причем я заранее знала, что она вернется. Я не хотела, чтобы она вновь сбилась с пути. Не строй козней, Виктория. Я пока еще в состоянии переиграть вас всех.
– Никто не строит козней, – ответила Джейн. – Но я хочу сказать тебе одну вещь, бабушка. Мама с папой все еще любят друг друга, и я это знаю.
Бабушкин голос был холоднее льда:
– Не любят. Все эти годы мать твоя была счастлива – пока ты не начала бередить в ней воспоминания. Оставь ее в покое. Она моя дочь, и никто посторонний не сможет встать между нами: ни Эндрю Стюарт, ни ты, ни кто-то иной. Будь любезна, запомни это.