Страх над Невой. Убийцы Санкт-Петербурга второй половины XIX века – начала XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через секунду явился юркий Юдзелевич.

— Где же живет твоя Манька? — спросил я Агафона.

Он дал подробный адрес.

— Немедленно поезжайте к ней, — тихо обратился я к агенту, — и узнайте, правда ли, что Агафон в ту ночь ночевал у нее. Словом, все выспросите.

Я отпустил Агафошку, приказав, чтобы строго следили за тем, чтобы он не мог видеться с другими задержанными.

— Приведите Анфису Петрову!

Это была юркая, бойкая баба с отталкивающей наружностью. Резкие движения, грубый визгливый голос — типичная представительница пьяниц-поденщиц.

Войдя, она истово перекрестилась и уставилась на меня круглыми воспаленными глазами.

— Ну, Анфиса, ты свое обещание, стало быть, исполнила? — мягко обратился я к ней.

— Какое такое обещание? — визгливо спросила она, даже заколыхавшись вся.

— Будто не знаешь? А вот барыню, майоршу, убить за то, что она тебе шестьдесят копеек недодала. Только вы заодно, должно быть, и трех еще человек уложили, да и вещей награбили…

Анфиса задрожала, затряслась и быстро-быстро заговорила, вернее, заголосила чисто по-бабьи, точно деревенская плакальщица:

— Вот-те бог, господин генерал, невиновна я. Не убивала я их, душенек ангельских, не убивала. Зря я, ведь только в сердцах тогда говорила: «У-у, сквалыга, убить бы тебя надо, потому не отнимай от бедного человека грошей его трудовых». Зла уж я больно была на госпожу майоршу. Обсчитала она меня, горемычную. В ту пору я по церквам стала ходить и в церкви свечку вверх ногами ставила за упокой ее души. Меня научили: ежели отомстить кому хочешь, воткни в свечку булавку и поставь ее перед иконой вверх ногами. Тот человек, значит, и умрет. Я и поставила.

И вдруг Анфиса жалостливо заголосила:

— А-а-ах, батюшки мои, и зачем я грех этот на душеньку свою приняла, зачем просвирку за упокой души ее вынимала! Накажет меня Господь, грешную рабу!

— Какие ты это простыни да наволочки продавала?

— Ах, господин генерал, нестоящие это вещи. Мне в домах, где я стирала поденно, подарили их. «На, говорят, Анфисушка, тебе на память». Ну, я и взяла, а потом, когда жрать нечего было, продала их.

Тонко, со всевозможными уловками, я стал «пытать» ее о страшном убийстве в Гусевом переулке. Я задавал ей массу вопросов, которыми, как я был убежден, я должен был припереть ее к стене.

Был второй час в начале. Ночь, таинственная, полная всевозможных еле слышных звуков, спустилась и над нашим сыскным отделением, над этим скорбным местом, где мы — слуги правосудия — боролись всеми силами за общественное спокойствие, стараясь изловить преступников, избавить от них здоровый элемент государства. Долгим упорным допросом была утомлена Анфиса, был утомлен и я. Увы! Как я ни бился, мне не удалось ни на чем сбить эту бабу. Она упорно, с полнейшим спокойствием отвечала на все мои вопросы.

— Я сейчас покажу тебе одну игрушку, — сказал я ей. Быстро встав и схватив утюг, которым были убиты жертвы, я подошел к ней вплотную, протянув к ее лицу утюг.

— Смотри… видишь: запекшаяся кровь… Он весь в крови… Видишь эти волосы, прилипшие к утюгу?

Это был последний фокус допроса, фокус, рассчитанный на психику убийцы. Мне несколько раз он удавался: убийцы при виде орудия своего преступления часто не выдерживали и тут же каялись в своем грехе.

Однако и это не принесло желаемого эффекта. Анфиса при виде страшного утюга только всплеснула руками и сказала:

— Ах, изверги, чем кровь христианскую пролили!

Я велел увести Анфису. Вернувшийся Юдзелевич сообщил, что указанную Агафошкой Маньку он разыскал, что она — полушвейка-полупроститутка, и она сказала, что Агафошка у нее действительно ночевал. Он ушел от нее около 9 часов утра.

— Ты, Юдзелевич, — сказал я ему, — напал, кажется, совсем на неверный след. Мне кажется, более того, я почти убежден, что задержанные нами лица — не убийцы четырех жертв.

— Помилуйте, ваше превосходительство, улики…

— Какие? В том-то и дело, что улик почти никаких нет…

Последним я допросил дворника Семена Остапова. Он и на допросе, стоя передо мной, в этот ночной час, в этой торжественной и мрачной обстановке, не изменил своих ленивых движений, своего пассивно-равнодушного вида. Он, подобно Анфисе и Агафону, упорно отрицал какое-либо участие в этой мрачной кровавой трагедии. Он говорил то же, что и на предварительном опросе: что в эту ночь убийства он был дежурным, никакого подозрительного шума, криков или чего подобного не слыхал, никого из подозрительных субъектов в ворота дома не впускал и не выпускал.

— А куда ты сам выходил поутру? — спросил я его.