Страх над Невой. Убийцы Санкт-Петербурга второй половины XIX века – начала XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ясно было, что я опять встречаюсь со своим «знакомым незнакомцем»… Но где он жил, этот Кондратьев, где его можно было найти, об этом трубочист решительно ничего не знал, тем более что со времени кражи и даже за несколько дней до нее он потерял своего «приятеля» из виду. Трубочист, однако, сообщил новую подробность: у Кондратьева была подруга. Но где была и чем она занималась — было неизвестно. В самое последнее время она, кажется, была без места и занималась поденной работой… Вот и все. А «Кондратьев» тоже как в воду канул.

Той порой подоспело новое преступление. На Невском проспекте недалеко от Лавры нашли задушенного, с поясным ремнем на шее, довольно тщедушного парня. Оказалось, что это был ученик часовых дел мастера Иван Глазунов. Из дознания обнаружилось, что вечером накануне убийства несчастный ученик часовых дел мастера пьянствовал в трактире «Старушка». У него были серебряные часы с цепочкой. С ним сидел и поддерживал ему компанию рослый, плечистый человек лет 35, с усиками и родимым пятном на левой щеке. Трактирщик почему-то хорошо запомнил его лицо. Опять тот же Кондратьев и, как я был почему-то уверен, Соловьев, а по-настоящему — Яков Григорьев.

Дерзость и наглость этого злодея превосходили все пределы, и, хотя он вертелся тут же, как говорится, под носом, мне не удавалось его изловить. Самолюбие мое сильно страдало. Я бранил своих агентов и, наконец, решил: надо найти женщину. Надо было найти эту подругу Кондратьева-Соловьева-Григорьева!

Я мобилизовал своих женщин-агентов.

По словам трубочиста, подруга преступника была без места. Я ухватился за эту мысль. «Если она без места, — думал я, — то ютится, скорее всего, где-либо на квартире, занимает, может быть “угол”».

Всем женщинам-агентам я объяснил важность и сложность дела. Была обещана хорошая награда и отдан приказ: превратиться в не имеющих место работниц и слоняться по углам… Результаты получили довольно быстро.

В подвальном помещении дома Дероберти близ Сенной площади держал квартиру, состоящую из одной комнаты и кухни, отставной фельдфебель Горупенко. Сам он с женой и четырьмя детьми ютился в комнате, а кухню отдавал под углы квартирантам.

Таких квартирантов в кухне, на пространстве пяти квадратных сажен, проживало до восьми человек. Теперь же, по случаю уже летнего времени (столько времени меня мучил этот негодяй!), их было лишь четверо: официант из трактира «Бавария», безместный повар-пьяница, хромой нищий и крестьянская девушка, занимавшаяся поденной стиркой белья до приискания себе постоянного места. К этой компании квартирантов присоединилась одна из моих агентш Федосова, выдавая себя за работницу на папиросной фабрике Жукова, где она действительно работала раньше, до своего выхода замуж.

Вечером, когда все квартиранты были в сборе, новая жилица, по требованию сожителей, должна была, как водится, справить новоселье, то есть выставить водку и закуску.

Когда мужчины перепились и разошлись по углам, обе женщины разговорились.

— Охота тебе, милая, по стиркам-то ходить, — начала разговор Федосова.

— Да я и на хороших местах живала, — ответила, несколько тоже подвыпившая, подруга, — да нигде из-за «моего» не держат, больно буен. Придет проведать, да и наскандалит, а господа этого не любят…

— А он солдат али пожарный, твой-то?

— Из солдат, милая! Уж три года с ним путаюсь, ребенка прижила; каждый месяц по четыре целковых чухонке даю за него.

— А отец-то помогает?

— Как же, как придет, бумажку, а то и две сунет. «Пошли, — говорит, — нашему-то». Вот за это он мне больше и люб, что ребенка жалеет. А вот теперь месяца три как пропадал, да вдруг… вот приходил недавно, да только какой-то невеселый, да и не в своем виде.

— Под хмельком, должно быть. Видно, приятели употчевали?

— Нет, милая, совсем не в этих смыслах. А это я про одежду говорю.

— Что такое про одежду?..

— То-то и дело: франтом вдруг разрядился… Несет, значит, еще полусапожки женские да разные вещи. Как пришел, послал меня на Сенную купить ему фуражку. Полусапожки мне подарил, а другие вещи велел продать, я их знакомому татарину за восемь рублей и отдала. «На, — говорю, — получай капиталы». А он мне в ответ: «Дура ты!.. Эти вещи пять красненьких стоят, а ты за восемь рублев продала!» Осерчал он очень, а потом и говорит: пойдем в трактир. Ну, пошли в трактир, а потом все по-милому да по-хорошему кончилось. Ведь сколько не видались… Где ты, спрашиваю, столько пропадал? А там, говорит, был, где меня теперь нет… Марья Патрикеева! — девушка сладко зевнула.

— Двенадцатый час, — проговорила она, и обе женщины разошлись, несмотря на то что Федосову рассказ заинтересовал.

На следующее утро Патрикеева пошла на поденную работу, а Федосова ко мне.

Вечером в девять часов обе женщины опять сошлись, но разговор у них не клеился.

— Что ты, Маша, сегодня скучная такая. О солдате своем, что ли, взгрустнула? — начала разговор Федосова.

— Пожалуй, что ты и угадала. Яша-то мой опять за старые дела принялся…

— Ну, об этом кручиниться нечего. Было бы дело прибыльное, а то, видишь, какие тебе полусапожки в презент поднес.

— Так-то оно так, а все опасливо. Я ему и сказала, как он мне недавно часы с цепочкой принес. «Яша, — говорю ему, — опять ты за темные дела взялся, смотри, не миновать тебе Сибири!»

— Ну, а он-то что на это сказал?

— Молчи, говорит, дура. И в Сибири люди живут.

— Молодец!.. Храбрый, значит!.. А знаешь что, Маша, ты часы бы продала! У меня есть один знакомый на рынке, который тебе хорошую цену за них даст, — сказала Федосова, желая узнать, где находятся эти часы.