Фабрика воспоминаний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Моя мама была итальянкой… — ответила она мягко, явно заметив то смятение, в котором пребывал ее собеседник. — Насколько мне известно, она вторая большая любовь моего отца. Они встретились в пятидесятых годах, когда он возвратился в Кремону. Женщина из воспоминаний — его пассия Ориана Девансьер, парижская виолончелистка. Родители мало что мне о ней рассказывали, но в детстве я иногда слышала, как они ссорятся. Мать упрекала отца за то, что он днями напролет затворяется в прошлом, за то, что его мысли занимают исключительно Ориана и ее Кастаньери. По-видимому, он скорбел о ней и не мог вести себя иначе. До сих пор не знаю, когда и почему их отношения закончились.

Габриэль сокрушенно кивнул и поднялся с дивана, но Клаудия удержала его.

— Я вижу в ваших глазах тот блеск, который оживлял взгляд моего отца после того, как он по несколько часов подряд уединялся на чердаке…

Габриэль повернулся к ней и застыл.

— Если хотите, я покажу вам мастерскую. Он оборудовал ее на первом этаже… Здесь и работал до конца своих дней, уделяя особое внимание Кастаньери, которую привез сюда с собой из Парижа.

От изумления Габриэль онемел. Сара улыбнулась хозяйке, толкнула своего друга в бок и ответила вместо него:

— Хотим, конечно!

Они прошли в довольно скромное помещение, оказавшееся копией мастерской на улице Льеж, которую Габриэль неоднократно посещал виртуально. Инструменты и всяческие приспособления были разложены и расставлены с той же тщательностью.

Клаудия указала на виолончель Орианы. Габриэль подошел и погладил ее. На полке над столом он увидел аккуратно выстроенные дискеты и перфокарты.

— Ваш отец не только был великолепным скрипичным мастером, но и информатикой увлекался?

— Это еще что! — рассмеялась она. — Вы на чердак поднимитесь — мы сохранили папину вычислительную машину! Его интересовало все, что связано с технологиями передачи данных. Раньше ведь тоже существовали свои компьютерные сети, о которых сегодня почти никто не помнит.

— Вы имеете в виду Арпанет?

— Нет, она называлась иначе, какая-то аббревиатура…

— Может, эн-эс-эф-нет?

— Не знаю, тогда меня это не особенно интересовало… содержимое дискет, которые папа классифицировал по типам реставрационных работ, мне удалось передать в «МнемоФликс». А вот перфокарты, увы, так и лежат мертвым грузом. Если желаете, забирайте и дискеты, и перфокарты. Идемте на чердак, я покажу вам папин «большой ящик» — мы с сестрой всегда так называли стоящий там агрегат. В детстве, бывало, одна из нас спрашивала: «Где папа?», и другая отвечала: «Играет с тем большим ящиком». Это нас почему-то ужасно смешило.

Не переставая грезить об Ориане, Габриэль первым поднялся на чердак и с вожделением вперился в «большой ящик» — впечатляющий куб из полированной стали, из которого торчали запутанные кабели и провода. Заинтригованный Габриэль приблизился к нему, едва дыша.

— Полагаю, я вам пока не нужна… — произнесла Клаудия и предложила Саре вместе спуститься обратно в гостиную — если, конечно, Сара тоже не испытывает тяги к компьютерному старью.

Сара поспешила последовать за ней, и Габриэль остался один. Он чувствовал, что первым делом должен как-то приручить эту чудо-технику. Знать бы еще, с чего начать…

Он нарезал круги перед агрегатом, точно перед раненым диким зверем, которого не решался спасти. Сей доблестный ветеран, вероятно, являл собой одну из первых разработок для расшифровки и сохранения воспоминаний. Металлическая штуковина со свисающими проводами напомнила Габриэлю о разговоре с братом. Он подумал о его пьесе «Франкенштейн против Прометея» и сказал себе, что этот «большой ящик», предшественник цифровых технологий, бесспорно был одним из первых шагов по длинному пути, в конце которого техника затмит огонь творчества.

Габриэль отринул эти размышления, говоря себе, что вот-вот станет свидетелем рождения искусства из груды металлолома, из ничего создаст невозможную любовь, о какой Шекспир не осмелился бы и мечтать. Именно благодаря научному прогрессу и бездушному аппарату сейчас на свет явится чистейшая любовь.

Заглянув за машину, Габриэль увидел пожелтевший от времени листок бумаги. Послание от Джакомо. Контраст между каллиграфическим почерком мастера и тревожащей неумолимостью агрегата был поразительным. «Одно уничтожит другое», — попробовал сострить Габриэль, но его ум слабел, а руки тряслись. Он корил себя за то, что испытал такое облегчение, когда Клаудия и Сара ушли с чердака.

Ему требовалось остаться одному, чтобы воскресить образ Джакомо, чье присутствие здесь ощущалось как нигде отчетливо. Габриэль не верил в сверхъестественное, но не мог не признать, что этот выцветший листок, который никто до него не брал в руки, внушал ему определенный страх.

Развернув бумагу, Габриэль прочитал: «Я хотел рассказать историю величайшей любви всей моей жизни, историю об Ориане». Его одолел смех. Мастер, конечно, обладал многими ценными качествами, но поэтом точно не был.

Пробы ради Габриэль нажал на какую-то квадратную кнопку, и, к его удивлению, на передней панели машины сразу загорелись индикаторы и циферблаты. Он вставил перфокарту в подходящий по размеру слот, и одна из лампочек замигала красным. Сбоку от «большого ящика» стоял аккуратный чемоданчик, в котором обнаружился обтянутый холстом пробковый шлем, похожий на мотоциклетный образца пятидесятых годов, с кожаными наушниками, и очки с непрозрачными стеклами. Габриэль подключил электроды к разъемам. Два никуда не подходили. Он принялся разглядывать шлем и тогда только сообразил, что электроды вставляются в наушники. Габриэль улегся на старый, потертый шезлонг, водрузил на нос очки и стал ждать.

«Это непременно будет уникальное переживание, ведь все органы чувств заблокированы», — сказал он себе. Если при просмотре воспоминаний на современных устройствах пользователь не теряет привычных ощущений комфорта, эта старинная конструкция окутывала его, точно изолирующая оболочка или плотный слой ваты. К воспоминаниям, в которые Габриэль погрузился тем вечером, до него не обращался никто. Габриэль ощутил, будто перестает быть самим собой и перевоплощается в Джакомо, влюбленного в Ориану.

Он увидел ее и поразился: в любящих глазах Джакомо Ориана выглядела еще красивее, чем помнилось Габриэлю. Джакомо корпел над пружинкой какой-то скрипки, и вдруг дверь отворилась. Сначала на пороге возникла виолончель Орианы, а потом и она сама. Джакомо поднял голову и замер. Вид у Орианы был нерешительный. Беспокойство во взоре лишь добавляло шарма ее лицу, залитому утренним солнечным светом. Ориана походила на юную богиню. Джакомо продолжал сидеть не шевелясь, словно не желая спугнуть этот мираж неуклюжим движением, и рассматривал посетительницу, точно античную статую. Художник только что нашел свою музу в этих ясных глазах, в этих точеных скулах, и ситуация сложилась иначе, чем у Дидро в «Племяннике Рамо»: в отличие от племянника, не Джакомо в мольбе преклонил колени перед божественной дамой, а она первая одарила его благосклонной улыбкой.

Ориана приоткрыла рот, но не издала ни звука. Джакомо наконец опомнился. Он медленно подошел, скользнул взглядом по ее загнутым ресницам и нежному контуру губ, после чего наклонился к футляру с инструментом, случайно коснулся руки Орианы, они безотчетно улыбнулись друг другу. Джакомо, не чуя под собой ног, забрал виолончель. Он водрузил на верстак потертый футляр, погладил его и проворно отщелкнул замок, точно расстегнул блузку на груди прелестной посетительницы. Она тоже приблизилась к верстаку, шурша юбкой.

— Свистит струна ми, — произнесла Ориана, устремляя на Джакомо пронзительные зеленые глаза.

Мастер осторожно положил футляр на пол, посмотрел на виолончель и обомлел: красавица владела сокровищем работы Андреа Кастаньери, ученика Страдивари, который жил в Париже вплоть до своей смерти в 1747 году! Поистине сама судьба привела Ориану в его мастерскую!

— Я тоже родом из Кремоны, как ваша виолончель, — хрипло выговорил Джакомо.