На Черной горе: читать начало книги онлайн

– Это наша тропа! – кричали они, бывало, если вдруг встречали группу туристов.

Достаточно было увидеть отпечаток чужого ботинка, и они приходили в ярость и бросались палкой стирать этот след.

Однажды на закате, подойдя к гребню горы, вместо знакомого силуэта они вдруг увидели парочку соломенных шляп. На вершине камня, раскинув в стороны руки, сидели две юные дамы, а в нескольких шагах от них юноша во фланелевом костюме склонился над треногой с фотоаппаратом.

– Замрите, – говорил он, спрятав голову под колышущейся черной накидкой. – Улыбнетесь, когда я скомандую! Раз… два… три… Улыбайтесь!

Вдруг Льюис выхватил у Сэма палку и стукнул фотографа сзади по ногам на уровне колен.

Тренога качнулась, фотоаппарат упал, а девушки, скорчившись от смеха, чуть не свалились с камня.

Реджи Бикертон – это он возился с фотоаппаратом – побагровел лицом и погнался за Льюисом через вересковые заросли, крича: «Шкуру спущу с паршивца!» И хотя сестры кричали ему вослед: «Не надо, Реджи! Не надо! Не бей его!», он схватил мальчишку, положил к себе на колено и отшлепал.

По пути домой Сэм научил внуков говорить по-валлийски «грязные англосаксы», но Мэри, услышав о том, что случилось, очень огорчилась.

Ей сделалось грустно и стыдно – стыдно за своих мальчиков и стыдно оттого, что она их застыдилась. Она пыталась сочинить записку с извинениями для миссис Бикертон, но перо противно скрипело, и подходящие слова не находились.

11

В ту осень, уже заранее ощущая усталость от груза надвигающейся зимы, Мэри стала часто навещать викария. Преподобный Томас Тьюк был знатоком античной словесности; он располагал некоторыми личными средствами и поселился в Леркенхоупе потому, что здешний помещик был католиком, а еще потому, что сад при доме викария стоял на глауконитовых песках – идеальной почве для выращивания редких гималайских кустарников.

У этого высокого, костлявого человека с пышной белоснежной шевелюрой имелось обыкновение устремлять на прихожан пристальный янтарный взгляд, а потом поворачиваться к ним своим великолепным профилем.

Его комнаты свидетельствовали об упорядоченном уме хозяина, а так как экономка была глуха как пробка, он оказался избавлен от необходимости вести с ней разговоры. Полки книжных шкафов были уставлены томами классиков. Он знал наизусть всего Гомера и по утрам, между холодной ванной и завтраком, мог сам запросто сочинить несколько строк гекзаметром. К стене рядом с лестницей веером крепились весла (в Кембридже он занимался греблей), а в передней, похожие на колонию пингвинов, стояли несколько пар сапог для верховой езды – Тьюк был еще и егермейстером Руленской долины.

Для сельчан их викарий оставался загадкой. Большинство прихожанок были в него влюблены – или хотя бы очарованы тембром его голоса. Но он был слишком занят, чтобы уделять внимание их духовным запросам, а его поступки часто возмущали их.

Однажды в воскресенье, перед приобщением Святых Даров, к церковным вратам подходили несколько женщин в шляпках с цветами, с благоговейными выражениями на лицах, уже настроенные на таинство причастия. Вдруг с шумом распахнулось окно дома викария и оттуда донесся крик хозяина: «Берегите головы!» – после чего раздался выстрел из двустволки по вяхирям, ворковавшим в вязах.

Гильзы со звоном посыпались прямо на могильные камни.

– Чертов язычник! – проворчал Амос, а Мэри едва сдержала смех.

Ей нравилось чувство юмора викария и его острословие. Ему – и лишь ему одному – она созналась, что деревенский быт подавляет ее, что она истосковалась по разговорам и интересным идеям.

– В этом вы не одиноки, – сказал викарий и пожал ей руку. – Что ж, постараемся как-то исправить положение.

Он стал одалживать ей книги – Шекспира, Еврипида, Упанишады, Золя, и ее ум вольно блуждал по пажитям литературы, вдоль и поперек. Викарий сказал, что никогда еще не встречал такой умной женщины – словно само это словосочетание было оксюмороном.

Он с сожалением говорил о принятом в юности решении стать священником. Предметом его сожаления была даже сама Библия – вплоть до того, что он принялся распространять по деревне переводы «Одиссеи».

– Да кто вообще такие израильтяне? Овцекрады, моя дорогая! – говорил он. – Племя бродячих овцекрадов!

У него было хобби – разведение пчел, и в углу своего сада он высадил бордюр из пыльценосных цветов.

– Вот, посмотрите-ка! – восклицал он, открывая улей. – Чем не Афины мира насекомых!

Затем, показывая на архитектурное устройство ячеек для меда, он пускался в рассуждения о сущности цивилизации, о ее правителях и подданных, о войнах и завоеваниях, о городах и пригородах, о поколениях рабочих, чьим трудом и живут города.

– А еще есть трутни, – добавлял он. – Мы все хорошо знаем трутней!

– Да, – отзывалась Мэри, – мне они были знакомы.

Он уговорил ее заменить старые ульи. В середине первого сезона в одном из них завелась восковая моль, и пчелы отправились на роение.

Амос пришел на кухню и с усмешкой объявил:

– Там твои пчелы тернослив облепили.