Тогда Эйнштейну было всего десять лет. слишком мало, чтобы по-настоящему осознать масштаб утраты, но достаточно, чтобы почувствовать, как эта боль врезалась в его жизнь.
Его родители были сломлены, но вместо того чтобы обратиться к Эйнштейну за утешением или хотя бы признать его собственную боль, они замкнулись в себе, полностью поглощенные утратой первенца.
Тетя Бетти раньше говорила, что, может быть, его мать боялась снова полюбить после того, как потеряла ребенка. Возможно, она просто пыталась защитить себя от новой боли.
Какова бы ни была причина, родители Эйнштейна превратились в бледные тени самих себя.
Бэнкс как-то сказал мне, что каждый раз, когда он оставался с ночевкой, он заставал мать Эйнштейна, часами сидящую в комнате Даниэла, в то время как отец почти все время проводил на работе, а потом возвращался домой, чтобы напиться и снова уйти в свой личный мир отчаяния.
По сути, Эйнштейн становился для родителей еще более незаметным.
Никто не замечал, если он не ел ни завтрак, ни ужин.
Никому не было дела до того, что он перестал стараться приносить хорошие оценки домой или что он проводил все свое время в школьной библиотеке, совершенно не появляясь на занятиях. Учителям было практически невозможно дозвониться до его родителей.
Слишком рано Эйнштейн научился справляться в одиночку и не полагаться ни на кого. Он был самостоятельным, независимым, но часто оставался абсолютно один.
Книги стали для него спасением, убежищем от мира, который о нем забыл. Он читал все, что только попадалось под руку: художественные романы, научные журналы и энциклопедии.
Летом мы часто делились книгами и потом болтали о них.
Когда умерла моя мама, он был рядом. Не в моей квартире, а в своей машине, припаркованной у дома, с книгой в руках. Он, наверное, делал это месяцами, просто оставался поблизости, был рядом для меня и моих сестер, ни разу громко не сказав об этом вслух.
Я вернула себе настоящее и снова уставилась на него.
Эйнштейн по-прежнему сохранял серьезное выражение лица и повернулся ко мне.
– Ты долго еще собираешься пялиться на меня, ничего не говоря?
– Наверное, ровно столько же, сколько ты собирался смотреть на ту дверь, молча.
Он усмехнулся.
– Знаешь, я обычно умею растворяться в тени рядом с другими, но не с тобой.
– Мне трудно тебя игнорировать.
– Ах, вот как, – он прижал книгу к боку. – И почему же?
– Потому что ты, мой друг, безумно интригующий. – Я направилась вверх по лестнице. – Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.
– Показать мне кое-что? – Он пошел за мной.
– Именно так я и сказала.
К тому времени, как Эйнштейн стал подростком, он уже выстроил вокруг себя стены такой высоты, что почти никто не мог пробиться сквозь них.
К счастью для меня, я знала, как легко перелезать через его эмоциональные барьеры.
Я бросила взгляд через плечо.
– Что думаешь о «Цветке лотоса»?
– Вычурно.
– Это хорошо или плохо?
– Ни то ни другое. Просто единственное слово, которое пришло в голову.