Семен Бабаевский. Собрание сочинений в 5 томах. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Иван Лукич весь погружен в председательские дела и самолюбивые заботы об удержании «первого места», не любит он «пасти задних», а вот кубанская вода на землях «Гвардейца» тонкими струйками сочится от заиленных шлюзов в сторону трех колхозов. Но сын Иван в отличие от отца помнит о том, что кубанская вода, пришедшая в засушливые ставропольские степи, — не только подмога земледелию, но возможность и необходимость социального и культурного обновления села, потому и «привязывает» Иван свой дипломный проект к журавлинским землям, помогая употребить накопленное колхозом богатство на благо всех и каждого. Прав Иван, когда в разгар уборки и хлебопоставок требует срочной очистки шлюзов, не давая драгоценной влаге уходить в песок. Но он вновь навлекает на себя гнев Ивана Лукича.

Сын Иван, споря с отцом и настаивая на осуществлении проекта «новых Журавлей», не своевольничает, не мстит отцу за нанесенную обиду, а опирается на нечто совершенно реальное, уже содеянное народом, что должно ведь иметь свое продолжение и принести людям ответную радость. Проще всего видеть смысл противостояния двух Иванов в ревности отца ко все возрастающей популярности сына. Истинная же причина кроется не в борьбе самолюбий, а в том предвидении сыном Иваном близкого и далекого будущего, которое с самого начала несет в себе невысказанный упрек Ивану Лукичу в узости и ограниченности.

Писатель и в этом романе продолжил поиск героя, осуществляющего социальный и общественный прогресс, без чего нет ведь и прозы С. Бабаевского. И надо отдать ему должное, он действительно угадал в Иване-младшем молодого и образованного специалиста, способного вырасти в руководителя нового тина, в котором уже тогда остро нуждалась экономически крепнущая деревня. Но сын Иван не обрел в романе жизненности и художественной неоспоримости Сергея Тутаринова, видно, еще не пришло его время. Тут вот Иван Лукич и потеснил строптивого сына, согласно правде и логике жизни он вышел на первый план повествования, воплощая собой тип председателя — практика, чьим опытом, волей и умением долгие годы держалась деревня.

Судьба Ивана Лукича, в сущности, драматична и отражает сложности и трудности минувших лет. Как истинный герой С. Бабаевского, он неразлучен с землей, вместе со всеми пережил голодный трудодень, засуху, бескормицу, острую нехватку рабочих рук и техники. Не проносил, бывало, и рюмку мимо рта, утешал журавлинских вдовушек, вынуждая стариться свою Васену, но сумел переломить себя, когда возглавил укрупненное хозяйство, объявил войну бедности, «исключительно старанием и хитростью» вывел колхоз в передовые.

Самонравный темнолицый усач — этот умный волевой хозяин, земной и грешный человек, несмотря на противоречивую сложность незаурядной натуры, вырастает в образ цельный и художественно завершенный. Однако писатель не спешит увенчать лаврами славного своего героя, не сулит ему душевного покоя и радости, а повергает в тревогу, заставляя задуматься не только над «планом» и «доходом», но и над течением самой жизни.

Романом «Сыновний бунт» С. Бабаевский подтвердил свою верность сложным и актуальным проблемам колхозной действительности, социальной остроте нравственного конфликта, постижению «диалектики души» излюбленного своего героя — человека общественного долга и совести.

С. Бабаевский в своих романах по-прежнему ведет нас по земле, родимой и прекрасной, помогая ощутить с детства знакомую ее теплоту, вдохнуть запахи зацветающих лугов и вянущих трав, услышать стрекот кузнечиков в ночи, слабое потрескивание соломы или гудение моторов, могучие их голоса, заглушающие пение жаворонка; ведет нас по холмистой степи под высоким небом, мимо колосящихся хлебов, крылато чернеющей пахоты, чернозема, укрытого ярчайшим изумрудом озимых, или желтого поля жнивья, мимо поселков, похожих на гусиные стаи, и, конечно же, приводит на берег Кубани, этой полноправной героини всех произведений писателя.

Степные дороги и тракты берут начало в станицах, хуторах, ущельях, на горных пастбищах и в лесопитомниках, скрещиваются в «белом городе», — такой увидел столицу степного края еще Сергей Тутаринов, — и разбегаются вновь, но каждая из них ведет в такой же привольный мир героев С. Бабаевского.

Всадник в бурке и папахе, скачущий по горной дороге, по степи или с неспешным достоинством продвигающийся по шоссе среди повозок и машин, с самого начала не смог затеряться даже в похожем иной раз на весеннее половодье потоке героев С. Бабаевского: и секретарь райкома Чердынцев в «Кубанских повестях», и предстансовета Прасковья Крошечкина в «Сестрах», и заведующий коневодческой фермой Иван Атаманов в «Кавалере Золотой Звезды», и редактор районной газеты Илья Стегачев в романе «Свет над землей». Разумеется, годы не пощадили и всадника, но, пожалуй, сделали его фигуру более приметной и значительной в последующих романах.

«На обочине шоссе в жарком мареве Щедров увидел всадника. Он держался поближе к кювету, ехал шагом, видимо, боялся, как бы обгонявшие его грузовики не сбили ветром коня. На асфальте, где хозяйничали одни машины, всадник выглядел непривычно и старомодно. От его кубанки с вылинявшим верхом до натянутых стремян и болтавшейся сбоку шашки веяло далеким прошлым, и Щедрову казалось, что уже не было ни шоссе, ни грузовиков, а только этот одинокий воин, отбившийся от своего отряда, маячил в жаркой степи» — таким вот и является в романе «Современники», написанном уже в семидесятые годы, старый кочубеевец, а ныне инспектор по качеству полевых работ в передовом колхозе «Эльбрус» Антон Силыч Колыханов. Секретарь райкома Щедров любит в нем не только боевого друга своего отца, героя гражданской войны, но и человека близкого по духу и складу, помощника и единомышленника в борьбе, наконец, своего современника. Потому так пристален и тревожен взгляд Щедрова, предчувствующего скорую и неизбежную разлуку: старый воин одинок, словно отбился от стаи, и вот-вот исчезнет в жарком степном мареве, как исчезли уже его сверстники, его боевые товарищи. Старый кочубеевец при всей своей зримой конкретности и психологической заостренности черт олицетворяет в романе неразрывную связь времен и поколений, играет в образной его системе особую роль и заставляет пристальнее и зорче вглядываться во всадников С. Бабаевского и задумываться над своеобразием путей познания истины, предлагаемой иной раз художником.

Вглядимся в двух уже немолодых путников, братьев Холмовых, что шагают в романе «Белый свет» (1969) в сопровождении старого кавалерийского коня по кличке «Кузьма Крючков», который и заставил братьев предпринять столь необычное путешествие. Кузьма отказался сдать коня на мясокомбинат «за ненадобностью и под расписку», и дело о непокорном табунщике приняло такой оборот, что дядей Кузьмой всерьез занялся племянник, старшина милиции, а Кузьма, явившись к именитому брату, бывшему секретарю обкома Алексею Фомичу, так изложил суть дела: «Ить, коня я сам вынянчил и взрастил… Ить, силком отбирают у меня радость!.. Огради от Ивана… Подсоби, братуха!»

Знаменательно и во многом символично в романе С. Бабаевского это взаимодействие двух контрастных, но равновеликих по значению образов. Алексей Фомич Холмов — бывший секретарь обкома, подобно Ивану Лукичу Книге, но в иных обстоятельствах переживает глубокий духовный кризис, когда, отказавшись выполнить «руководящую директиву», вынужден был оставить работу, но не унизился до озлобления и брюзжания, а взял в руки ленинские тома и крепко задумался над прожитым и содеянным, испытывая мощное воздействие ленинской мысли. Кузьма Холмов, выращивая под открытым небом лошадей, «словно прирос к земле» и мало искушен в тонкостях правопорядка, но, как и Алексей Фомич, не намерен мириться с тупоумием, ложью и бюрократическим бездушием. Недаром ведь герои С. Бабаевского — люди стойкие, убежденные в правоте общего дела, способные подняться над личной обидой и продолжить борьбу.

Кузьма Холмов, обремененный заботой об участи старого кавалерийского коня по кличке «Кузьма Крючков», существует в романе нисколько обособленно, хотя легко вступает в насущный, по-крестьянски несуетный контакт с людьми, а все трагикомические перипетии Кузьмы и его тезки на пути из Весленеевской в Береговой — встреча с племянником в ущелье, киносъемки на городской площади, ночевка в степи — описаны С. Бабаевским не только со смешанным чувством боли и гнева, но и с какой-то озорной удалью и с той безусловной психологической точностью, что заставляет верить в условность гротеска. Здесь явственно ощутима стихия фольклора, символика народного сказа, привносимая в роман образом Кузьмы, ведь и притча о Каргине и приключившейся с ним «опасной болезни на почве лишения власти» — это талантливое создание ума и фантазии народа, — тоже рассказана Кузьмой, и рассказана со значением. Зловещая тень Каргина то и дело появляется в романе, на миг сливаясь с тем или иным персонажем, она вездесуща и неуловима, чем особенно опасна.

Кузьма верит в авторитет Алексея Фомича, находит у брата поддержку и защиту, но ведь и для Холмова неожиданное появление Кузьмы в уютном домике у моря спасительно хотя бы потому, что Кузьма уводит брата от бессонных ночей и вынужденного безделья в мир реальных и неотложных практических дел, «навстречу ушедшим дням». Пешее хождение Алексея Фомича с братом по землям Прикубанья приводит Холмова к большим и малым открытиям и несет в себе то заострение сюжета, необходимое допущение невероятного, которое сродни народной притче, оно и позволяет писателю реализовать свой замысел.

Путь Холмова в романе «Белый свет» пролегает через колхозные бахчи, охраняемые комсомольской дружиной, и поселок Ветку, там пустуют и зарастают бурьяном отрезанные приусадебные участки, через колхоз «Авангард» привычно и безропотно вытаскивающий «из прорыва» соседнее хозяйство, и через земли богатого «Рассвета», где уважают честный и добросовестный труд колхозников, подкрепляют его рублем и умеют постоять за себя, через станицу Камышинскую, которая прощается со Стрельцовым, душой болевшим за район, но верившим лишь в свое единоначалие, и, наконец, через станицу Ново-Троицкую, — в центре ее, над могилой коммунистов, братьев Климовых, убитых кулаками, живым обелиском высится могучий дуб, посаженный молодым тогда инструктором райкома Алешей Холмовым вместе со своими товарищами. Этот путь Холмова от станицы к станице, от проблемы к проблеме, каждая из которых выявляет талантливых, умных, дельных людей, — это и путь к своим истокам, к своей совести, к самому себе.

«Трудная, Алеша, должность — стоять над людьми», — говорит уже в родной Холмову станице ветеран партии Спиридон Ермаков, сорок лет назад поручившийся за Алексея, решившего стать коммунистом. Как раз об этом помнит и С. Бабаевский, когда в романе «Белый свет» ставит своего героя в обстоятельства особые, если не чрезвычайные, возвращая Холмова в его уже «ушедшие дни» и тем самым помогая взглянуть на себя, прежнего, как бы со стороны и заново прожить минувшее вместе и рядом с людьми, взвешивая и обдумывая каждый шаг, исправляя промахи и ошибки, потому что вне народного опыта и разумения нет и не может быть подлинного развития и обновления личности. И сделал это писатель не шутки и оригинальности ради, а пытаясь вникнуть в существо серьезнейших проблем советского и партийного строительства.

Проблема ответственности руководителя всегда волновала С. Бабаевского и возникала с самого начала в его произведениях разнообразно, остро, иногда неожиданно. «Ты ж председатель! Ты ж все можешь сделать! Заступись за меня! Разве я не людина?» — кричит Артамашову отчаявшийся удержать любимую жену Ефим Зарушайлов, встречая суровую отповедь председателя, а секретарь райкома Чердынцев взглянул на эту необычную просьбу колхозника иначе: «Надо пойти с ним и все уладить» («Яман-Джалга»). Вера людей в силу и справедливость народной власти велика и беспредельна, и нельзя ее ни нарушить, ни поколебать. Помнят об этом и Чердынцев, и председатель артели Уваров, помогая Захарке Шемяку («Захарка») из лодыря и бездельника превратиться в ударника и честного колхозника, и молодой инструктор Холмов, когда на взмокшем, загнанном коне прискакал в лагерь возле железной дороги, чтобы вызволить из беды семью Тихона Радченко, и бывший комиссар, секретарь райкома Светличный, спасший от выселения жителей чернодосочной станицы («Родимый край»). И Сергей Тутаринов тоже решает ту же, непреходящую, как сама жизнь, проблему, она — предмет напряженных раздумий Холмова, источник тревог и волнений Ивана Лукича.

Но, пожалуй, лишь Антон Щедров, новый секретарь Усть-Калитвинского райкома, бывший комсомольский вожак, ученый, сын героя двух войн, как никто другой озабочен утверждением морального и нравственного авторитета руководителя, подкрепленного трудовой и общественной активностью людей, что и делает эту проблему основной и сердцевинной романа С. Бабаевского «Современники» (1973) — о советских и партийных работниках.

Как и Сергей Тутаринов, Щедров, вернувшись работать в родную станицу, отвергает путь личного преуспеяния, предложенный здесь уже не Рубцовым-Емницким, а предкрайисполкома Калашником. Но Щедров, вопреки советам Калашника быть тихим и осторожным, принимает на себя весь груз ответственности и, опираясь на поддержку обкома, совершает рывок и выводит, наконец, район из отстающих. Он вмешивается в судьбы разных людей, начиная от предрайисполкома Рогова, молодого шофера «персональщика» Андрея Алферова до престарелого колхозника Петра Есаулова, — борется за каждого человека и всячески оздоровляет обстановку.

Сражаясь с теми или иными районными «деятелями», Щедров в скрытой или явной неприглядности того или иного лица всегда стремится разглядеть и породившее ее уродливое явление: в самодовольстве и бюрократической узости Рогова — разновидность неокарьеризма, в показном радушии и расчетливой изворотливости Логутенкова — грубый зажим критики, в ловкой демагогии и «улыбающемся спокойствии» Крахмалева — уверенность в безотказности слегка подновленных приемов угодничества и подхалимства, в неразлучности парочки «веселящихся колхозных вожаков» Черноусова и Ефименко — приятельство, удушение здоровой инициативы, ведущее к развалу работы.

Зоркость и проницательность Щедрова, способность угадывать и постигать сущность весьма пестрых и разнообразных фактов, объясняются в романе не сверхчутьем и сверхинтуицией, а талантом и опытом руководителя, помноженном на образованность, теоретическое знание, каким не мог обладать Тутаринов и в котором остро нуждался такой испытанный партийный боец, как Холмов. Должно быть, в этом и состоит принципиальная новизна образа Антона Щедрова, теоретика и практика партийного дела.

Писатель в романе «Современники» сурово себя самоограничивает, уходит от неспешного углубления в материальную среду, сочного ее воспроизведения, от обстоятельных описаний и лирических отступлений, дабы сразу сосредоточить внимание на взаимоотношениях, очищенных от ненужных и случайных подробностей, ибо здесь вся соль в споре и столкновении Щедрова и Рогова, Щедрова и Логутенкова, Щедрова и Калашникова, в исходе смелой и стремительной атаки на косность, рвачество, бюрократизм. Щедров при этом встречает нешуточное сопротивление, переносит весьма ощутимые удары, становится объектом открытых нападок и клеветы.

Щедров выигрывает этот свой яростный бой за чистоту и правду ленинских идей, он не окружен ореолом мученика, не отмечен жертвенностью, исключительностью, потому что истинный герой этого писателя всегда убежденно и самоотверженно выполняет долг коммуниста, совершает то, что обязан совершить, сознавая себя наследником революционного дела отцов. Слитность слова и действия лишь удваивает силы Щедрова и лишает своеобразной рефлексии Холмова, который может позавидовать этому щедровскому «неумению жить иначе». Вероятно, поэтому образ Щедрова лишен и того налета декларативности, каким отмечен «сын Иван», взлелеявший, но так и не осуществивший свой проект «новых Журавлей».

Перипетии трудной борьбы Щедрова, требующей гражданского мужества и человеческой стойкости, вероятно, и определяют динамизм повествования, сложность фабулы, энергию и разветвленность сюжета, упругую силу композиции, а главное, как и в романе о Сергее Тутаринове, — несут в себе реальный жизненный пример.

Антон Щедров внутренне собран и целеустремлен, постоянно анализирует происходящее. Писатель ищет соответствия изобразительных средств психологическому состоянию героя, атмосфере и замыслу романа и находит его в простоте и лаконизме повествования, в афористичной точности языка, в том кажущемся бесстрастии авторской интонации, которая, вступая иной раз в противоречие с предметом описания, вызывает необходимый эффект, обретая силу осознанного и мастерски выполненного художественного приема.

Сговор подручных Логутенкова против бесстрашного их обличителя тракториста Отуренкова; происходящий на квартире главбуха Нечипуренко, походит на обычное собрание, где есть «основной докладчик», зачитывающий перехваченное письмо и предлагающий проучить «праведника», есть короткие «прения сторон», даже вопросы в «порядке обсуждения» о том, как лучше затеять драку, следует рекомендация «избивать без особого усердия и без применения твердых и режущих предметов», и, наконец, заключение: «все нами обговорено и утрясено — полнейший баланс». Но именно эта казенная лексика, будничность и деловитость, с какой происходит постыдный сговор, и превращают всю сцену в злую и гневную сатиру на расхитителей общественного и колхозного добра. Легко, без видимых усилий писатель обнажает эгоистическую мелочность и суетность Рогова, столь же бесстрастно воссоздавая не лишенный причудливой фантазии ход его мыслей о грядущем назначении и торопливые приуготовления «самого себя» к новой жизни: «под кроватью Рогов отыскал гантели, потемневшие от ржавчины, начал ими размахивать», потом, вспотевший и багровый, лежал на коврике и старательно делал ногами «ножницы», а чуть позже, «пружиня сильными ногами», уже поднимался на второй этаж, направляясь в давно пустующий вожделенный кабинет. Калашник в романе опытен, умен, знает дело и место свое занимает вроде бы по праву, только вот бритая голова, пышные усы, рубашка, затянутая тонким наборным ремешком, как-то плохо вяжутся с устоявшейся тишиной красиво обставленной городской квартиры, где слышатся звуки скрипки и рояля, шуршат накрахмаленные простыни. Да и в районы области Калашник любит выезжать с удобствами, на «Чайке», «не машина, а походная квартира», рессоры ее услужливо покачивают, клонят в сон Калашника, способного уснуть даже под рассказ об избиении активиста. Сладкая дремота, тепло, покой, обволакивающие Калашника дома и на работе, постепенно начинают восприниматься уже не как слабость милейшего Тараса Лавровича, а как признак душевной лени пробудившегося в нем «тихого бюрократа».

Свободно, уверенно, мастерски владеет С. Бабаевский и приемом «говорящей детали», психологически и эмоционально выверенной, укрупненной до смысла и значения метафоры. Разговаривая с Аничкиной, пожилой и усталой женщиной, престарелым вожаком усть-калитвинской молодежи, требующим срочной замены, Щедров видит, как «плечи ее под пуховой шалью вздрагивали, белая пластмассовая шпилька выбилась из волос, повисла, а потом упала на пол», — так вот и падают из закрученной гнездом косы Аничкиной белые пластмассовые шпильки, немые и неопровержимые свидетели ее возраста, ее горя, ее невольной вины. Глубокие залысины на крепкой голове заворготделом Митрохина, которые «делали его похожим, если не на доктора наук, то на кандидата наверняка», содержат недвусмысленный намек, а папка-работяга, до отказа набитая справками и бумагами на все случаи жизни, не дает усомниться в «канцелярской» принадлежности этого человека. Бывший шкуровец и «возвращенец» Евсейка примечателен маленькими, по-воровски злыми и пугливыми глазками, мелкими приплясывающими шажками, казачьей одежонкой, в которой он выглядит ряженым. Зато пасечник Петро Застрожный, вечный и неутомимый труженик, одет по-домашнему просто и без затей, картуз у него испачкан медом и травой, а «поношенные черевики сухо желтели и, казалось, были тоже слегка смазаны медом». Заметно отросший живот трусливого и жуликоватого Листопада, — «казалось, что под пиджаком прятался либо подсвинок, либо хорошо откормленный индюк», — деталь в своем роде незабываемая, по-гоголевски емкая и разящая.

Воссоздавая обстановку и атмосферу дома супругов Лукьяновых, чью скромность беззастенчиво эксплуатирует Крахмалов, писатель задерживает взгляд на единственной подробности: «вдоль стены тянулась лавка, широкая, из толстой, хорошо оструганной доски» — и так же отчетливо вспомнится она в заставленном мебелью и новинками быта доме механизатора Очеретько, которого председатель почитает уже не за «рядового колхозника», а за «ценнейшего человека», развращая его, в сущности, уступками и поблажками, сделанными в ущерб Лукьяновым. Столь непривычное для Евгения Рогова состояние бесприютности, неприкаянности, охватившее его в кузове грузовика, мчащегося по шоссе под дождем, передано и вовсе скупо: «от борта к борту, громыхая, каталась железная бочка», а Рогов сидел на брезенте и все «плотнее прижимался к кабине, боялся, как бы бочка не придавила ему ноги». Право же, надо быть проницательным художником и зрелым мастером, чтобы оставить своего героя в минуту тяжелого раздумья один на один с пустой громыхающей бочкой и тем самым сказать о бессмысленности всех притязаний этого молодого еще человека, растратившего себя на ничтожную житейскую возню и потерпевшего сокрушительный провал.

Эпизод никогда не случаен, а образ всегда собирателен в многогеройной и неиссякаемой по разнообразию народных и социальных типов и характеров прозе С. Бабаевского. Но, пожалуй, в романе «Современники» эпизод смело и обоснованно укрупнен писателем и поставлен в единый ряд повествования. Сколько раз писал С. Бабаевский о жалобщиках, обивающих пороги иных учреждений, взывая к начальственной совести, напоминая о зле и пагубности равнодушия к человеку. Но вот в романе «Современники» писатель взял да и посадил ранним утром у всех на виду одного только жалобщика при входе в Дом Советов: «Внизу на ступеньках, как раз под балконом, сидит старый человек в поношенном бешмете и в папахе из рыжей клочковатой овчины. Старик по-горски скрестил ноги, обутые в сыромятные самодельные чобуры, горбил спину и плакал, тихо, по-мужски». Старик с желтым черепом, которому «врали беззастенчиво, что Рогова нет», не долго будет горбить спину на ступеньках, когда его позовет Рогов, но уже не забудется, потому что и об обманутом старике жалобщике Щедров жестко и непримиримо будет спорить с Роговым, да и не только с ним, а писатель вместит в этот малый художественный объем всю сложность и глубину наболевшей проблемы.

Психологическая и жанровая заостренность черт всегда была присуща образам, создаваемым С. Бабаевским. Но в романе о современниках писатель несколько иначе распорядился своим незаурядным даром портретиста, когда, подчиняясь стремительному и напряженному ритму повествования, стал воссоздавать внешний облик персонажей исподволь, как бы от случая к случаю, наблюдая за сменой состояний. Будучи рассеян по тексту, вернее вкраплен в него, портрет, может, и утратил былую монолитность, зато приобрел большую экспрессию, а характерные запоминающиеся черты и подробности, отобранные писателем с безусловным знанием и снайперской точностью, соединяясь в фокусе того или иного образа, неизменно придают ему остроту и масштабность.