— Чёрным покрывалом; и сама вся в чёрном!
— Говорят люди, что она ни перед гетманом, ни перед кем не открывает лица?
— Ни перед кем.
— Как бы мне её увидеть?
— Тебе можно, перед женщинами она всегда без покрывала.
— Поеду к гетману, поеду завтра, заставлю, чтобы повёл меня к ней!
— Гетман крепко переменился: стал богомольный; то и дело, приказывает строить церкви, сам нанимает мастеров, сам пишет в Киев, чтоб присылали образа; а прежде, как не было этой женщины, что он творил!
— Не хвали, сделай милость, своего гетмана, а то перехвалишь, давно обещал тебя сделать наказным, а Самуся сделал; после этого и гетман правдивый?! — Василий, Василий, сердце у меня не болело б, если бы он справедливо поступал для нас; с другими, что хотел, пусть бы то и делал, честил бы только меня с тобою; так нет, ты служишь ему верою и правдою, а всё ведь никаких заслуг. Скажи мне, Василий, сделай милость, скажи по правде, думаешь ли ты когда-нибудь гетманствовать?..
Любовь Фёдоровна вперила в Кочубея чёрные свои глаза, и казалось хотела проникнуть во все, сокровенные мысли его сердца.
— Как Бог даст, Любонько!
— Как Бог даст!.. Так и бестолковый сумеет отвечать! Горе мне с тобою, да и только; не слушал ты меня в прежние годы, а давно бы Любоньку твою ясневельможною титуловали, давно бив твоих руках блестела булава... а теперь, вот и знай, судья да и судья, и будет с тебя... Ох! Ох! Ох!.. Василий, Василий, жалко мне и тебя, и себя, и детей наших!..
— Е-е-е! Любонько, чего ты ещё хочешь, скажи пожалуста? Кто с таким достатком, как мы, у кого всегда и хлеб и соль для добрых и честных людей ведётся... тебя и меня без гетманства все поважают... тебя и так все любят. Цур и век тому гетманству, — пусть оно Ивану Степановичу! Благодарен милосердному Богу, я и так всем доволен.
— Доволен! И гетманства не хочешь?
— Да!.. Да...
Кочубей покривился, почесал затылок и скоро договорил:
— Да... хоть и так, что и в гетманы не хочу! Которому гетману на добро пошло гетманство, и добром кончилось? Того сменили, того срубили, того извели, того сослали — хоть бы Самуйлович, то ли был не гетман и батько добрый! Как сыну родному добро мне делал... вот, по твоей милости... ох-ох-ох!
Любонька ощетинилась. Кочубей присел и замолчал, чуя грозу.
— Брешешь, Василий, как собака брешешь!
— Не брешу!
— Всё ты мне Самуиловичем своим колешь глаза... я этого не терплю... ну, что твой Самуйлович! Дурный был, так Бог и покарал его, тебе же я добра хотела... сам же всему виноват, да меня и попрекаешь... добро!.. Теперь я и не знаю, что после этого сказать... так после этого ты не муж мне, а я тебе не жена! — сердито сказала Любовь Фёдоровна.
— От чего так?
— От того так, что... ты не хочешь того, чего я хочу!
— Смешное дело!
— Тебе всё смешное!..
— Да как же ты хочешь, Любонько, чтоб я был гетманом, когда у нас есть гетман, ну, рассуди своею головою, что говоришь!
— Что ты кричишь, оглашённый, ну что ты кричишь!
У гетмана выучился! О... я не люблю этого… у меня держи ухо востро!..
— Да я, Любонько, не кричу!..
— Ну... ну... ну!.. Ты слушай, что я говорю, да на ус себе мотай!..
— Да слушаю!