Вечером вновь предстала пленница пред гетманом.
— Что спросишь, гетман? — с необыкновенной твёрдостию сказала пленница.
Мазепа и в этот раз не нашёлся, что отвечать.
— Спрашивай же во имя Господа Бога, и я во имя Пресвятой Девы Марии буду отвечать!
— Откуда ты, кто ты?
— С одного мира с тобой! Я великая грешница и молю Господа, чтобы даровал мне принести покаяние во грехах!
Она перекрестилась.
— Ты из Польши?
— Жила на Волыни.
— Ты пашквиль принесла во Фроловский монастырь?
— Мучения мне не страшны: они даруют жизнь вечную; а греха боюсь: я бы сказала, если бы принесла пашквиль; но ничего я не знаю и не ведаю.
— Заленский, выйди!
Заленский ушёл.
— Слушай, я не буду мучить тебя, если бы ты и величайшая преступница была... Ты красавица такая, зачем тебе в монастырь идти!
— Господи Боже милосердный, заступи и сохрани меня!
— Что тебе так страшны слова мои? Я полюбил тебя!..
— Избави меня, Господи, от всякия мирския злыя пещи и отврати козни диявольския!..
— Девчино, девчино! Знаем вас, не первая и не последняя!
Сказал Мазепа и махнул рукою.
— Я буду содержать тебя, как царицу в замке, ты будешь моею коханкою!
Пленница крестилась.
— Это всё ничего, ничего, моя галочка, день-другой, а после привыкнешь, и дело на лад пойдёт; и волк рвётся первый день с цепи, а потом смирно лежит!..
Пленница стояла, опустив глаза перед гетманом, продолжала читать про себя молитву и крестилась.
— Слушай, я буду тебя любить; скажи мне, кто ты, какого рода и как имя твоё?
— Неправды не скажу: смертнаго греха не хочу принять на душу, истины не открою, как ты себе хочешь!
Казни меня, прошу тебя, казни, я умру и Царствия небесна го достигну!
— Жаль же мне тебя, коханочка моя, серденько моя, галочка моя!
Гетман хотел обнять её, девица увернулась. Величественно-грозный вид беззащитной чистоты сердечной на минуту остановил старого сластолюбца.
— Перестань, гетман!.. Христом Богом заклинаю тебя, не прикасайся ко мне; я Богу дала обет чистоты; не погуби души своей... разорит того сам Господь, кто дом его растлит.
Борьба невольного чувства страха, обиженного самолюбия, пыла страсти выражалась на лице Мазепы; удержанный на мгновение, Мазепа заминался в словах, отзывавшихся стыдом, лаской и досадой.