— Вы этого не видали и не слыхали?
— Да так, пане писарь, да всё оно что-то не так! — сказал Лизогуб.
— Не так! Ну, добро; а не продавал ли он за червонцы полковничьи уряды, не притеснял ли он Генеральных старшин, не ласкал ли он таких людей, которых и держать-то бы в Гетманщине совестно и грешно? Не грабил ли он всё, что хотел? А что скажете и на это, паны?
— Так, пане писарь, есть и правда: не только забирал, что хотел, гетман, отнимали силою и его сыны, что хотели, — сказал Мазепа.
— То-то, паны полковники, а указ царский: отпускать в Польшу хлеб, исполнял он? Татарам посылал продавать, мы всё знаем! Чего же ты, пане Дмитрий Григорьевич, сидишь, как сыч насупившись, не тебя ли гетман за святую правду хотел четвертовать, да Бог избавил от смерти; а ты ещё молчишь, ты лучше нас знаешь про его нечестивые дела!..
— Пане писарь, я раз попробовал, да и будет с меня! Делайте, что начали, а я от вас не отстану и первый скажу слово за нового гетмана.
— То-то, что новаго гетмана! — сказал Кочубей.
— Новаго!
— Новаго, да умнаго!
— Новаго, так и новаго! — с восторгом кричали все.
— Венгерского! — сказал Лизогуб и поспешно налил все чарки.
— Ну-те, паны, по чарке!
— Будьте здоровы! — сказали все и осушили чарки.
— Новаго, так и новаго! А старый пусть сидит с завязанными очами да болеет; недаром же говорил, что от этого похода и последнее его здоровье пропадёт, а всему виною князь Голицын, — лучше, говорит гетман, в Москве бы сидел, да Московский грани берег, а не в степь выступать.
— Когда новаго, так кого же? — спросил Солонина.
— Известно кого! Генеральнаго обознаго Борковскаго; он человек правдивый, добрый! Хоть и скряга, да не наше дело, гетманом щедрый будет, — сказал Забела.
— Не быть ему гетманом, — сказал Лизогуб.
— Отчего так?
— Да так!
— Кто ж будет?
— Кто будет, тот будет, только не Борковский!
— Ну, а Василий Леонтиевич, — сказал с усмешкою Раич и обеими руками погладил свою чуприну.
Кочубей встал, низко поклонился Раичу, а потом всем полковникам, сказал, что есть ещё постарше его, и благодарил за предложенную честь.
— Ну когда не хочешь, пане писарь, и просить не будем! — сказал Лизогуб.
— Найдётся и без меня достойный; хоть бы и Иван Степанович!
Мазепа низко кланялся и говорил, что честь эта для него очень велика, что он не заслужил ещё любви панов полковников; но сам их всех без души любит, готов голову отдать за всякого. И до этого будучи совершенно трезв, начал притворяться, будто бы хмелён.
— Я... я правдою служу Богу милосердому; известно, люблю вас, паны мои полковники, крепко люблю, люблю, как родных братьев, а что будет дальше, то Бог даст; а пока жив буду, не перестану уважать и любить всех вас щирым сердцем; дайте же мне всякаго из вас обнять и до своего сердца прижать, дайте, мои благодетели! — Мазепа обнимал и целовал каждого и плакал, — Теперь венгерского, запьём наше товарищество и щиру дружбу! — Мазепа налил чарку и, подняв её вверх, сказал восторженно:
— Паны мои полковники, будьте по век ваш счастливы и благополучны!
— Мы все тебя любим, пане есаул, все любим щиро, — сказал Солонина, и все вместе осушили чарки.
— Все любим! — подтвердил Лизогуб.