Бедному Петеру открылась вся глубина постигшего его несчастья.
— Не можем же мы теперь расстаться! — запинаясь, но энергично произнес он. — Не теперь же, когда мы только встретились.
— Такова жизнь, so ist das Leben! — воскликнула Ева и исчезла в воротах.
VIII
Уже ранним утром следующего дня в нашу дверь постучала Николь и сказала, что звонят monsieur или madame Сундман. Поскольку Леннарт брился, пришлось мне ринуться по лестницам вниз.
— Могу я пригласить тебя с Леннартом и еще эту Еву сегодня на обед? — услышала я энергичный голос Петера.
Леннарт и я были бедны, Ева тоже. В Париже мы состояли на полном пансионе, pension complete, в отеле и ежедневно ели скромную еду по скромной цене в скромной маленькой столовой среди скромных студентов. Наша ресторанная жизнь ограничивалась в основном чашкой кофе или стаканом пива по вечерам или каким-нибудь аперитивом, когда наступало время пить аперитив и мы хотели где-нибудь посидеть, наблюдая народную жизнь. Принять великодушное предложение Петера было заманчиво, но меня беспокоило, что на такую роскошь, как приглашение на обед, его подвигло лишь отвращение к одиночеству.
— Не надо, Петер, — сказала я. — Это стоит так дорого, и после обеда ты раскаешься.
— Послушай-ка, малышка, — ответил Петер, — я сообщу тебе доверительно одну вещь. Продавать типографские станки — более выгодно, чем думают люди.
И тогда я сказала:
— Хорошо, спасибо, пойду спрошу у Леннарта.
— И у этой Евы тоже, — добавил Петер.
— И у этой Евы тоже, — повторила я.
— Я зайду за вами в два часа, — пообещал Петер.
А я подумала, что это довольно удобное время, поскольку во всем Париже никто не подает обед до семи часов вечера.
Петер явился ровно в два часа, но «эта Ева» исчезла. Анри Бертран, тот, с бархатными глазами, во время каждой трапезы, сидя за столиком рядом с нашим, до сих пор просто пожирал ее глазами. Но, к удивлению Евы, не делал никаких шагов к сближению. Он говорил только bon jour и bon soir[532], точь-в-точь как все остальные студенты. Но именно в этот день за ленчем ему представился счастливый случай, когда они с Евой одновременно встали и стали искать мешочки с салфетками.
— Он покажет мне Сорбонну, — объяснила нам потом Ева. — Конечно, это не то, что я имею в виду, говоря о мечтаниях под звездами. Но Сорбонна — она Сорбонна и есть, надеюсь Петер Печатник это понимает.
Петер, пожалуй, испытал легкое разочарование, но он и виду не показал, а мило отправился с Леннартом и со мной в Musée Carnavalét[533] и на Place des Vosges[534]. А потом, вернувшись после экскурсии, мы снова обнаружили Еву в отеле.
Я вошла в ее номер. Она лежала на кровати и смотрела в потолок.
— Весело было в Музее Carnavalét? — спросила она.
— Я видела место, где сидела мадам де Севинье, когда писала свои чудесные письма, — ответила я. — И еще кровать, на которой скончался Виктор Гюго. А ты, что довелось пережить тебе?
— Анри считает, что у меня красивые глаза и красивые волосы, — мечтательно сообщила Ева. — А в Ecole de Médecine[535] у них тоже есть музей со множеством отрубленных голов преступников, которые там хранятся.
— Ты видела их?! — в ужасе спросила я.
— Слава Богу, нет, — ответила Ева. — Но Анри говорил, что они там есть. А еще он говорил, что у меня красивые глаза! И волосы!
О мадам де Севинье я больше рассказывать не стала.
Мы взяли такси и поехали все вчетвером наверх, на Монмартр, где Петер решил пообедать с нами. Он утверждал, что устал от странствий среди революционных воспоминаний Парижа, и наотрез отказался ехать в метро, которое для нас с Леннартом и Евой служило надежным средством передвижения.
В первые дни Ева ужасно боялась заблудиться в подземных лабиринтах метро, но Леннарт заверил ее, что даже городские идиоты из ее родного Омоля не смогли бы выбрать неправильный путь благодаря таким четким указателям, которые существуют в парижском метро[536]. И мы быстро поняли, что это великолепное сооружение, с помощью которого можно быстро передвигаться из одного конца города в другой. Там были вагоны первого и второго класса. Ева утверждала, что, насколько она могла выяснить, разница состоит только в том, что во втором классе запрещается курить и плеваться, а в первом классе — только курить[537].
— Когда я почувствую, что мне надо плюнуть, я прогуляюсь в первый класс, — сказала Ева, — но ездить буду и дальше во втором.
Петер же вообще не хотел пользоваться метро.
[532] «Добрый день» и «добрый вечер» (фр.).
[533] Музей Карнавале (фр.). Знаменит своими художественными и историческими коллекциями. Его здание само представляет собой произведение искусства. Построено в середине XVI в. по проекту архитектора Пьера Леско. Скульптурные барельефы на стенах принадлежат резцу Жана Гужона. В конце XVII в. там жила знаменитая мадам де Севинье (Мари де Рабютен-Шанталь, 1626-1696), которая на протяжении 20 лет посылала дочери письма, освещавшие жизнь Парижа и Версаля, культурные события, происходившие во Франции. Письма мадам де Севинье впервые опубликованы в 1697 г.
[534] Площадь Вогезов (фр.) — самый ранний образец архитектурного оформления городской площади в Париже. Находится немного западнее площади Бастилии. Возникла в XVI в. на месте снесенного дворца де Турнель, резиденции нескольких французских королей. В XVII в. площадь — средоточие модной и светской жизни Парижа. Здесь жили кардинал Ришелье (Арман Жан дю Плесси, 1585-1642) — до 1624 г.; великий французский писатель Виктор Гюго. В доме №6 на площади Вогезов, где жил Гюго, помещается его музей.
[535] Школа медицины (фр.) — медицинский факультет Сорбонны.
[536] Метрополитен в Париже появился в 1898 г., по другим источникам — в 1900 г.
[537] В действительности билеты в вагонах первого класса стоят дороже, и там свободней, так как заняты только сидячие места.