— Кажется, дождь перестал, — немного погодя сказал Юхан.
— Какое там, — ответил Никлас. — Над моей кроватью, наоборот, только начался.
«Бывает, что нравится, когда крыша течет, а бывает, что и не нравится…»
Никласу хотя и не нравилось, что с потолка капало на постель, но это его не очень огорчало, ведь ему было всего двенадцать лет и он не привык унывать. Зато оба брата отлично понимали, что Малин проведет бессонную ночь, если они тотчас доложат ей о новом бедствии, а так как они любили свою сестру и оберегали ее от неприятностей, то тихонько отодвинули постель Никласа от стены и поставили под капли ведро.
— Под стук капель глаза сами слипаются, — пробормотал Юхан, снова забираясь на свою кровать.
«Кап, кап, кап!»
А Малин сидела в теплой кухне, не ведая о всех этих «кап, кап», и усердно строчила в своем дневнике. Ей непременно хотелось припомнить весь их первый день на острове Сальткрока. В заключение она написала:
Так писала Малин и внезапно заметила, что ночь прошла. Занимался новый день, ясный и светлый. Подбежав к окну, она замерла, любуясь рассветом.
— Ни из одной кухни на свете… — прошептала она, поняв, что никогда в жизни не видела того, что увидела из этого окна, ничего, что бы ей так понравилось. Притихшее предрассветное море, причал, серые камни на берегу… все, все.
Распахнув окно, она услыхала пение птиц — ликуя, оно неслось ей навстречу. Пело несметное множество маленьких пичужек, но отчетливее всех слышала она трели дрозда в боярышнике. Он только что проснулся, бодрый и жизнерадостный. А бедный Мелькер все еще ворочался в каморке при кухне. Малин слышала, как он зевал, продолжая неустанно декламировать во весь голос:
«Так оно и есть», — подумала Малин.
Плывем, плывем на Рыбью шхеру
Неделю спустя Малин писала:
Им это удалось. Проснувшись в пять утра, мальчики живо оделись и со всех ног бросились к причалу Гранквистов, где их уже ждали с лодкой Тедди и Фредди. Боцман тоже проснулся рано. Он стоял на мостках и с упреком смотрел на Тедди и Фредди. Неужто им вздумалось уйти в море без него?
— Ладно, валяй сюда, — сказала Фредди. — Где еще быть Боцману, как не в лодке. Хотя сам знаешь, Чёрвен так разбушуется, что стены пойдут ходуном.
Похоже, будто Боцман, услышав имя Чёрвен, заколебался. Но лишь на одно мгновение. В следующую секунду он мягко прыгнул в лодку, и она закачалась под его тяжестью.
Фредди похлопала собаку по спине.
— Может, ты надеешься вернуться домой до того, как проснется Чёрвен? Не надейся, Боцман миленький.
Она села в лодку и налегла на весла.
— Собаки рассуждать не могут, — сказал Юхан. — Боцман вовсе ничего не думает. Он прыгает в лодку просто потому, что видит там тебя и Тедди.
Но Тедди и Фредди стали уверять, что Боцман думает и чувствует совсем как человек.
— Даже еще лучше, — сказала Тедди. — Давай поспорим, что в этом собачьем котелке никогда не бывало ни одной злой мыслишки, — добавила она, лаская огромную голову Боцмана.
— А что у тебя самой в котелке? — спросил Юхан и отечески похлопал по белокурой макушке Тедди.
— Порой там кипят злые мыслишки, — призналась Тедди. — Фредди добрее. Она добрая, под стать Боцману.
До шхеры было грести почти час, и они проводили время, выясняя, как варят их такие разные котелки и что за мыслишки в них водятся.
— Вот ты, Никлас, что ты думаешь, когда видишь такое? — спросила Тедди и сделала рукой жест, охвативший и это прекрасное, только занявшееся утро, и белые летние облачка на небе, и солнечные зайчики на воде.
— Я думаю о еде, — ответил Никлас.
Тедди и Фредди уставились на него.
— О еде? С чего бы?
— О еде я думаю чаще всего, — с ухмылкой сказал Никлас.