Он плевался и фыркал и, казалось, охотно возопил бы к небесам, но, видимо, не желал нарушать утренний покой более, чем это было необходимо. Вся Вшивая горка еще спала, и повсюду в фургонах было тихо; напрасно Расмус высматривал кого-нибудь, кто помог бы ему в беде. Лишь злющая фрёкен из тира в самом деле проснулась от шума и, высунув голову из двери своего фургона, закричала:
— Что за кошачий концерт среди ночи? Дайте наконец спокойно поспать!
Расмус не мог кричать. Одной железной рукой Альфредо держал Расмуса за шиворот, а другой закрывал ему рот.
— Вот именно, — поспешно согласился с ней Альфредо. — Но думаете, этот шалопай-мальшишка понимает, что люди, работающие в Тиволи до часу ночи, не желают, штоб их будила в три часа его verdammte собака? Но сейчас ему придется убраться отсюда, и его мерзкой псине — тоже!
Фрёкен из тира захлопнула дверь, а Расмус оказался беспомощным в руках своего мучителя, который немилосердно гнал и толкал, тащил и тянул его к зеленому фургону, фургону среди кустов сирени.
— Вот так, а сейшас мы немного побеседуем, — сказал Альфредо, последним ожесточенным пинком швырнув его в фургон.
Там уже сидел смертельно бледный Понтус. Увидев Расмуса, он попытался вскочить с нар, где держал его Эрнст, и возбужденно закричал:
— Расмус, смотри, что они делают с твоей собакой!
В фургоне сидела и Берта, закутавшая бедного Глупыша в одеяло и так крепко державшая его мордочку, что он не мог лаять, а лишь тихо и жалобно пищал.
— Оставь моего песика в покое! — дико закричал обезумевший от ужаса Расмус.
Он ринулся на Берту, но пощечина Альфредо отбросила его назад, прямо в объятия Понтуса.
— Если вы не замолшите, то скоро двумя маленькими детьми будет меньше на этом свете, — сказал Альфредо, тяжело опускаясь на нары прямо против них.
— Что я говорила, Альфредо, — стонала Берта. — Разве я не говорила, что мальчишки вас видели? Боже помилуй, какая беда, что нам теперь делать?
— Для начала ты замолчишь, — понизив голос, сказал Эрнст. — Этим займусь я.
Куда девалось уютное настроение в фургоне? И мирная чашка кофе? Их как не бывало… Остались лишь ярость и страх, так что дело принимало рискованный оборот. Словно испуганные злобные крысы, попавшие в ловушку, Альфредо, и Эрнст, и Берта с ненавистью смотрели на этих двух шалопаев, которые свели на нет самую великолепную кражу в их воровской жизни.
— Отпусти Глупыша! — заорал Расмус. — Иначе не знаю, что я сделаю!
Эрнст презрительно улыбнулся. Он был испуган, но еще более — дерзок и ожесточен, и теперь все это мерцало в его глазах. Он наклонился к Расмусу так близко, что на мальчика пахнуло запахом недавно выпитого Эрнстом кофе.
— Послушай-ка, — сказал он, — это твоя дворняга? Глупыш, что ли, псину зовут?
— Да! — вызывающе ответил Расмус. — Отпусти Глупыша, говорю!
Эрнст снова улыбнулся своей мимолетной злой улыбкой:
— Глупыш… Ты его, верно, любишь?
Расмус пренебрежительно посмотрел на него:
— Тебя это не касается, отпусти его, я сказал!
Эрнст немного посидел молча и подумал. Он нервно кусал ногти, а его беспокойные глаза блуждали. Он смотрел на мальчиков, сидевших на нарах тесно прижавшись друг к другу, на Берту, державшую Глупы ша, и на Альфредо, который, задыхаясь после страшной погони, вытирал пот со лба.
— Эй, ты, парень, — сказал он Расмусу, — у меня есть предложение… Ясное дело, вы можете пойти в полицию и накапать на нас…
— Представь себе, мы это можем… И запиши себе, что мы так и сделаем!
Это была чудесная мысль. Собравшись с духом, Понтус сказал:
— Представь себе, мы это сделаем. У него — собственный полицейский в доме, — сказал он, показан на Расмуса.
— Да, мой папаша — полицейский! — подтвердил Расмус. — Вот так-то!
О, как чудесно будет напустить папу на эту троицу!