— Спасла, — отвечает Клава спокойно. — И вы мне жизнь спасли, теперь квиты. Мы, русские, не только зло помним, мы помним и добро… Ладно плакать, пошли к детям: ребятишки перепугались небось.
И еще несколько дней, и еще. Капитуляция! Победа! Пляшут и пируют победители — советские солдаты и офицеры, а с ними — советские люди, попавшие сюда не по доброй воле, а с ними — союзники, англичане, американцы, а с ними — те немцы, для которых это тоже победа. Честные немцы, те, кто родину свою по-настоящему любит.
Всё уже Клава узнала: и где советская комендатура, и что́ и как. Она собирает свои вещички, кладет их в фанерный баульчик, — ей дал его один наш солдат.
— Фрау Хельга, идите посмотрите, что я ничего у вас не взяла.
Фрау Хельга приходит с кухни, в фартуке, руки мокрые.
— Я тебе верю, Клава.
— Нет, прошу посмотреть мои вещи. Чтобы потом недоразумений не было.
Краснея, смотрит фрау на Клавин нехитрый скарб. Старое бельишко, русская, сложенная вчетверо, газета, пара заштопанных чулок, выгоревшая шелковая косынка, старое платье… Хельга дарила ей что-то, но этих вещей в баульчике нет, — не взяла.
— Видели? Вот и всё. Прощайте.
И Клава уходит, застегнув свой баульчик на железный крючок. Уходит к своим, подтянутая, взрослая девушка с сухими глазами, с поджатым ртом. Уходит счастливая, — конец войне, победа, свобода! Скоро домой!
До отъезда на родину Клава нашла себе работу в советском госпитале, на кухне. Там она рассказала двум молоденьким солдатам всю историю с Феней.
— Жила бы она в нашей зоне оккупации — отдали бы под суд и расстреляли. Но она — в американской… Может, ты ее выманишь как-нибудь хитростью?
— Я не сумею. Она даже не знает, что я жива. Увидит — перепугается.
— А так оставлять, безнаказанно, тоже не дело. Чем она лучше фашистов? Ничем. Предателей щадить нечего. Хоть избить хорошенько.
— Разве я изобью? Вот по морде ей дать — это, наверно, смогу. Но не больше.
— Мы с тобою пойдем, Клава. Мы тебя не оставим одну в этой зоне.
Вечером собрались:
— Идем. Предателей нечего жалеть.
Проходят городом. Долго идут среди развалин. Но вот и улица, где Феня живет. Вот и домишко. Старый, почерневший, деревянный дом в два этажа, с узкими окнами.
— Я войду одна, вы оставайтесь у двери, ребята, — говорит Клава. — Я сама ей скажу что надо.
Клава толкает дверь, — дверь не заперта. Входит в переднюю. Из передней старая деревянная лестница ведет на второй этаж.
Из кухни, рядом со входом, появляется старуха в чепце. Она смотрит на Клаву с подозрением и со страхом.
— Где Феня? — спрашивает Клава.
— Феня дома, наверху. А вы кто?
— Я подруга ее, Клава.
Старуха хватается за косяк:
— Клава… Ты, оказывается, жива? Боже мой!..
Она крестится, отшатываясь в ужасе.
— Жива. Хотя вы и постарались, чтобы мною уже червей кормили. А я воскресла, жива.
— Феня не виновата! Это муж ее, он заставил отдать письмо! Он!