Юрий приставил ладонь ко лбу, чтобы лучше разглядеть скачущего, однако солнце слепило, превращая человека и коня в какое-то странное и страшное фантастическое животное.
Миг — и личная охрана князя сомкнула круг, защищая своего повелителя. На сердце у Юрия стало тревожно. Видимо, гонец, и с недоброй вестью. К дурным вестям ныне не привыкать.
Вот всадник уже близко — так, что можно разглядеть клоками слипшуюся от крови бороду, знакомое лицо, пересеченное свежей, еще кровоточащей раной.
Юрий пошатнулся, чувствуя, как слабеют его ноги. Воевода Ерофей Семенович, возглавляющий трехтысячный сторожевой полк, никогда не бросил бы свою рать…
— Княже! — еще недавно крепкий и могучий, словно старый дуб, воевода вдруг показался глубоким стариком. Он соскочил, вернее, скорее свалился с коня, упав на землю перед Юрием. — Помилуй, княже! Полк разбит! Татары идут!
Каждое слово звучало тревожным набатом.
— Как же так, полк разбит, а ты еще жив, воевода? — спросил Юрий, чувствуя, как слова застывают в морозном воздухе.
— Вели казнить.
Седая голова склонилась перед ним, а взгляд князя почему-то задержался на выпавшем из прорванной кольчуги массивном нательном кресте воеводы.
Во рту Юрий ощущал солоноватый привкус крови, а грудь болела, словно в нее ударил копытом норовистый татарский конь.
— Живи, воевода, — прохрипел он, сглатывая тяжелую тягучую слюну — как будто и вправду крови испил. — Живи, если сможешь… Братья, — он отвернулся от Ерофея Семеновича, повернувшись к своему отряду. — Не посрамим земли русской! Дадим отпор поганым нелюдям!
Войско откликнулось дружным гулом.
Сколько из этих людей доживет до заката? Скорее всего немного. Совсем немного. А ведь добрая половина отряда — плохо обученные и скудно вооруженные ополченцы. Ой, прольется горячая кровушка, растопит снег, ручьем устремится к Сити-реке… Ой, земля русская, сколько крови своих сынов тебе еще предстоит испить? Сможешь ли ты оправиться, заколосятся ли на белых костях твоих детей тучные посевы? Взойдет ли вновь над тобою солнце?..
Дальше время словно свернулось в огненный клубок. Следующий гонец прибыл от засадного полка. Просили помощи, и Юрий отправил с ними часть своих воинов и часть отряда правой руки. Татарские отряды, похожие на огромные клещи, что используют в своем деле кузнецы, сжимали кольцо. Их было в три раза больше, чем русских. Безжалостные, быстрые, они действовали так слаженно, словно заранее просчитали каждый шаг.
«Предатель! Среди нас есть предатель», — понял князь, но это уже не имело никакого значения, потому что враги были уже подле него, и приходилось безостановочно махать рукой, кося их направо и налево. «Словно крестьянин, выполняющий обыденную работу», — мелькнуло где-то в голове.
Кровь заливала лицо. Ресницы слиплись — так что он едва мог видеть.
Князь знал, что умрет. Смерть дышала ему в ухо, касалась обожженной щеки своим раздвоенным змеиным языком.
«Я за тобой, княс-с-с-с-сь, — шипела она, — с-собирайс-с-с-ся!»
В голове, казалось, оглушительно бьет тяжелый медный колокол.
«Бом-бом-бом! Час пришел!»
Лед под ногами ломался, растопленный живой человеческой кровью. Река Сить пучилась под толстым настом, как пучит живот после обильной трапезы на пиру. Еще бы: столько кровушки испить — не каждый сдюжит!
Вокруг становилось черным-черно.
День? Ночь? Уже не разобрать.
Ирина… Мысль о ней пронзила сердце князя за мгновение до злой татарской стрелы. Ирина… Значит, так и не суждено им увидеться в этой жизни. Может быть, там, в чудесно исчезнувшем Китеже, она найдет покой и спасение. Она всегда хотела покоя. А он…
Время словно остановилось. Он не чувствовал боли, но меч почему-то выпал из вдруг ослабевших пальцев.
«Ты мой, княс-с-с-с-сь! Ты навеки мой!» — хохотала смерть, дыша в лицо тошнотворной вонью.
Он упал на лед, а кривая татарская сабля опустилась на шею, отсекая гордую голову.
Говорят, хан Батый принял этот дар от своего верного полководца и объехал с головой князя Юрия вокруг всего своего несчетного войска, похваляясь победой и понося самыми грубыми бранными словами поверженного противника.
Все это было потом и было уже не важно…
Саша видела, как Глеб покачнулся и закрыл лицо рукой. Его боль ощущалась так остро, словно была материальной, словно вонзалась девушке в душу миллиардами острых осколков.