Эпидемические самоубийства: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После этого можно только удивляться той одобрительной аттестации, которую г. Сикорский выдает мерам, принятым графом Игнатьевым. Г. Сикорский говорит о благотворном влиянии этих мер, о их целесообразности, но в действительности эти меры только придали сектантам ореол мученичества и движение из Киевской губ. распространилось на соседние губернии, дав в селе Павловках (Харьковской губ.) вспышку, выразившуюся между прочим в разгроме церкви.

Во всяком случае, раз проф. Сикорский вполне одобряет полицейские меры усмирения сектантов, то для нас становится отчасти понятным, почему этот психиатр так резко расходится с историками в роде Пыпина или специальными исследователями самосожжения в русском расколе, как, например, г. Сапожников10. Тогда как эти последние усматривают причину самоистребления в преследованиях, которым подвергался раскол со стороны правительства, г. Сикорский видит в этом самоистреблении, главным образом, психопатическое явление и не придает никакого значения преследованиям, так что по отношению к причинам этого странного явления он готов повторить буквально то, что было сказано в 1684 году, в одном официальном донесении, заканчивавшемся словами: крестьяне сожгли сами себя, а для чего то учинили, про то никто не ведает.

Отрицая всякое значение за политическими и общественными условиями, проф. Сикорский выдвигает на первый план пессимистическое настроение масс, отсутствие веры в лучшее будущее и упадок духа. Но ведь такого рода настроение масс не может быть беспричинным. Нельзя же закрывать глаза хотя бы на такой исторический документ, как Письменные известия Чаусских раскольников, в жалобах которых г. Сикорский склонен видеть общий и субъективный отпечаток мало мотивированной мировой скорби, когда на самом деле в этих печалованиях раскольников слышатся стоны, вызванные как нельзя более конкретной и как нельзя более мрачной действительностью: Ныне как духовные и земские власти не по избранию Святого Духа поставляются, а злата ради, того ради они порицаются от бесов, а не от Бога; того ради нынешние власти во всем жестоки, гневливы, наглы, люты, яры, нестройные, страшны, ненавистны, мерзки, не кратки, лукавы... ныне во все страны посылают указы и взаконения с посланники жестокими.

Я не думаю, чтобы в этом документе и в особенности в жалобах на посылаемые «указы и взаконения с посланники жестокими» можно было видеть, как того хочет проф. Сикорский, отражение чисто субъективного настроения, отпечаток мало мотивированной мировой скорби.

К тому же историко-сравнительный метод позволяет как нельзя лучше разобраться в фактах и дать им правильную оценку. Тому, кто смотрит на дело исключительно с психиатрической точки зрения, может казаться, что своеобразное явление, о котором у нас идет речь, свойственно только русскому народу. Но если современная Западная Европа не знает таких эпидемий, то далеко нельзя сказать того же о Западной Европе средних веков, когда, несмотря на упорную борьбу отцов церкви с самоубийством11, в лоне самой церкви, в уединении монастырских келий, долгое время свирепствовала эпидемия самоубийств, послужившая предметом для особого трактата монаха Кассиана под названием De spiritu tristitiae.

Вот какими мрачными красками рисует проф. Лакассан12 эти психические эпидемии средневековой Европы: «Мы пришли теперь к мрачному средневековому периоду от XIII до XV века, — периоду, в течение которого католико-феодальный мир прошел через ужасный кризис... Помешательство становится эндемичным на всем Западе. Оно проявляется в процессиях бичевальщиков, в конвульсивных болезнях, как хореомания, пляска св. Витта, тарантелла, danse macabre. В первые годы XV века нищета народа ужасающая, голодные годы следуют один за другим, народ голодает, мозг людей возбужден... При этом общем возбуждении общественная опасность растет. Дьявол выступает на сцену и будет мучить человечество в течение трех веков. Он сначала овладевает низшими слоями общества, самыми бедными и наиболее поддающимися... Психическая болезнь царит во всей Европе».

Когда читаешь это описание, невольно напрашивается сопоставление с Россией конца XIX и — увы! начала XX века, где невежественные и обездоленные народные массы становятся жертвами эндемически свирепствующего кликушества и хлыстовства, где еще до сих пор возможны такие потрясающие драмы, как терновские самопогребения...

Но это сопоставление в то же время указывает нам, что, вопреки общераспространенному мнению, эти явления, несмотря на всю своеобразность, вовсе не представляют специфической черты, свойственной русскому народу.

Расовый фактор здесь, следовательно, вовсе не имеет того значения, какое ему можно было бы придать при поверхностном взгляде на дело. С другой стороны, как бы резко ни был выражен психопатический характер таких самоубийств, мы видим, что этот психопатический элемент в свою очередь является только отражением глубоко ненормальных общественных и политических условий — гнетущей экономической нищеты и невежества народа, разнузданного произвола.

III.

Итак, даже по отношению к коллективным самоубийствам с такой резко выраженной религиозно-психической окраской, какую носит самоистребление в русском расколе, приходится признать, что объяснение, сводящее все дело к подражательности или к «психической заразе», является далеко не полным: здесь, быть может, более чем где-либо психическая зараза требует для себя уже подготовленной почвы, и в этом предварительном процессе созидания благоприятной почвы первенствующая, если не исключительная, роль принадлежит социальным причинам.

Раз это верно там, где речь идет о чисто психопатических эпидемиях, то что сказать о таком явлении, как наблюдаемая в последние годы эпидемия самоубийств в России?

При желании можно, разумеется, и здесь свести все дело к невропатии. Ведь вот умудрились же гг. Кабанес и Насс свести чуть ли не всю великую французскую революцию к «революционному неврозу», так что даже Жюль Клареси, написавший дифирамбическое предисловие к их книжке, счел нужным сделать на этот счет кое-какие оговорки и вежливо упрекнуть авторов в чересчур легкомысленном доверии к «подозрительным анекдотам и к тенденциозным сведениям». Заметьте однако, что даже гг. Кабанес и Насс, книга которых, право, напоминает изображенную Октавом Мирбо карикатурную фигуру д-ра Triceps, открывшего, что «бедность есть невроз», — даже гг. Кабанес и Насс, говорю я, вынуждены признать, что заразительный характер самоубийства проявляется с особенной силой в эпохи тяжелых общественных кризисов: «всякий раз, — заявляют эти авторы, — как общество потрясено до основания каким-нибудь страшным ураганом, в роде революции или войны, нужно ожидать увеличения числа самоубийств.»

Уже цитированный нами французский психиатр Моро де Тур, приписывающий главное значение в этиологии самоубийства причинам субъективного характера и прежде всего психической организации индивида, тем не менее замечает: «В генезисе эпидемий самоубийства сыграли важную роль великие бедствия, политические или религиозные бури, которые, разражаясь время от времени — в особенности в течение средних веков — в различных странах, влекли за собою разорение, голод, чуму, всевозможные страдания, волновали, мутили народы, возбуждали их нервную систему и доводили их до состояния крайнего напряжения и раздражения...»

Было бы однако ошибочно думать, что все государственные перевороты и общественные потрясения обязательно должны сопровождаться увеличением числа самоубийств. Переворот перевороту рознь. Тогда как одни из них свидетельствуют о разложении общества, другие, напротив, отличаются замечательным подъемом коллективных чувств и в силу этого ведут не к повышению процента самоубийств, а к его понижению. Революция 1848 года, которая обошла почти всю Западную Европу, оказала именно такое влияние на самоубийство, как в этом легко убедиться из следующей таблицы, дающей годовое число самоубийц в 1847, 1848 и 1849 годах.

Точно такое же действие оказывают национальные войны, вызывающие у народа подъем духа. Франко-прусская война, наприм., отразилась на самоубийстве в заинтересованных странах следующим образом:

Но в совершенно обратном смысле действуют, конечно, такие войны, каковой была для России война с Японией: как совершенно верно замечает д-р Жбанков, эта война «с ее беспримерными поражениями, с ее невольным обнаружением язв России, с полною безучастностью русских к этой войне и к страдающим в ней жертвам создала особенно благоприятную почву для психических заболеваний и насильственных расчетов с своей жизнью. Во время самой войны сообщалось не мало об эпидемии самоубийств на полях битвы; стрелялись врачи, офицеры, сестры милосердия, кончали с собою и более выносливые солдаты». Среди войск оставшихся в Манчжурии, эта зараза продолжалась и после войны, когда один из ординаторов хирургического госпиталя в Харбине писал, что ему почти ежедневно проходится подавать помощь офицерам, покушавшимся на самоубийство.

Бывают политические и социальные кризисы, которые не хуже позорных войн способствуют возникновению самоубийств. Так, в Риме, где самоубийство долгое время представляло почти исключительное явление, к концу республики, когда междоусобные войны стали быстро разрушать этот, некогда тесно сплоченный, общественный союз, вспыхнула эпидемия самоубийств, продолжавшаяся затем при цезарях и уносившая ежегодно тысячи жертв: самоубийство, и в особенности политическое самоубийство, становится в этот жестокий период истории Рима как бы естественным исходом из всех затруднений...

Некоторые историки самоубийства объясняют эту эпидемию влиянием учения стоиков. В действительности однако проповедуемая стоиками апология самоубийства — которая и в Греции нашла приверженцев, в жизни, только тогда, когда истощенные рядом войн греческие республики стали терять свое общественное значение — в Риме, где философские доктрины пользовались вообще таким ограниченным влиянием, не могла играть существенной роли. Тут действовали причины иного рода, на которые мы указывали в другом месте13. Дело в том, что в разбираемую нами эпоху Рим уже не представляет из себя того тесно сплоченного политического целого, той мощной республики, каждый член которой мог с гордостью сказать: civis romanus sum, я — римский гражданин, гражданин, сознающий, что благо отечества есть наивысший закон. С падением республики вместо этого наивысшего закона перед вами дикий, необузданный произвол цезарей, раболепствующие куртизаны, полнейший политический индифферентизм, полнейшее отсутствие каких бы то ни было общественных идеалов: устои древнего Рима рушатся, и вот где кроются причины небывалой в истории вековой эпидемии самоубийств.

Одинаковые причины везде производят одинаковые следствия: период общественной усталости и разочарования, сменивший широкие надежды освободительного движения, произвол и насилия, которые несет с собою возвратная волна этого движения, — все это повлекло за собою эпидемию самоубийств, о размерах которой газетные сведения, далеко не полные, дают только слабое представление. Д-р Жбанков показал недавно в наглядной диаграмме («Практич. Врач», 22 сент. 1907 г., стр. 682), что каждое усиление «травматической эпидемии» (погромы, расправы снизу, смертная казнь, самоубийства) и отдельных проявлений ее в частности, до самоубийства включительно, совпадает с усилением репрессий и попытками возврата к прошлому.

Особенно часты стали в последнее время самоубийства и покушения на самоубийство среди политических заключенных. По данным, заимствованным из ежегодных отчетов по главному тюремному управлению14, в местах заключения гражданского ведомства Европейской и Азиатской России самоубийств и покушений на самоубийство было: от 1882 до 1889 года в среднем 7 случаев в год, от 1890 до 1900 г. — 11 случ., в 1901 г, — 24, в 1902 — 20, в 1903 — 42, в 1904 — 42, в 1905 — 40. В следующие 1906—1907 гг. число самоубийств увеличилось благодаря повышению процента заключенных политических преступников. За эти два года д-ру Прозорову удалось зарегистрировать 85 случаев тюремных самоубийств и попыток на самоубийство, по число это несомненно далеко не соответствует действительности, так как автору приходилось оперировать над «очень неполным» материалом.

Но и помимо этого, так сказать, прямого действия, выражающегося в самоубийствах чисто политического характера, те же причины создают тяжелую, гнетущую атмосферу, которая чрезвычайно благоприятствует развитию самоубийств вообще и притом среди людей здоровых. Ибо в эпохи общественных кризисов, более чем когда-либо, «жизнь часто создает человеку такую обстановку, из которой, при известном нравственном и душевном развитии данного лица, самоубийство является своего рода логическим выходом, не имеющим ничего общего с безумным бредом и идеями преследования» (Кони). И в постоянно учащающихся самоубийствах среди молодежи сказываются опять-таки те же ужасы чреватой грозными последствиями русской действительности.

[10] Сапожников. Самосожжение в русском расколе. Москва, 1891 г.

[11] См. мой очерк К истории самоубийства в сборнике лекций, „Русская Высшая Школа общественных наук в Париже“. С.-Петербург, 1905 г. стр. 85—111.

[12] Lacassagne. La médecine d’autrefois et le médecin au XX siècle. Revue scientifique, 15 февр. 1902, стр. 194.

[13] См. мои лекции „К истории самоубийств“ в сборнике Русская Высшая Школа общественных наук в Париже. С.-Петербург, 1905, изд. Львовича.

[14] Цитирую по статье Л. Прозорова „Самоубийства в тюрьмах и около тюрем по данным 1906 и 1907 года“ (Медицинское Обозрение, 1908, том LXX, № 12).