Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Конечно, агрономы, экономисты и кооператоры были преданы делу распространения технологии, техники в деревне и вообще улучшения хозяйства и материального положения крестьянства. В этом их планы совпадали с деятельностью других вовлеченных в аграрную политику социальных групп населения, которые стремились достичь социальной стабильности посредством повышения производительности крестьянского хозяйствования и роста аграрного производства в целом[239]. Но большинство агрономов того периода называли свой подход к проблеме «общественной агрономией», подразумевая, что материальные изменения требуют от них прежде всего понимания и рационального изменения культуры самого общества, в недрах которого эти изменения происходят. Этот социальный подход был тем вкладом этого поколения агрономов в науку, который выдержал проверку временем. В современную аграрную экономическую теорию и социологию эти категории были перенесены посредством работ А.В. Чаянова[240]. Собственно, агрономия не была для общественных агрономов самоценным предметом изучения в качестве науки для науки. Основным для этих профессионалов был вопрос о том, как использовать знания и технические усовершенствования для преображения народа, который не в состоянии (как они были уверены) даже задуматься о собственной трансформации. По этим причинам нейтральная задача распространения технических усовершенствований превратилась в анализ и подробное комментирование состояния всего крестьянского общества и культуры; это, в свою очередь, породило новые концепции социального управления, а также новые характерные черты власти. Когда агрономы писали о «реорганизации крестьянского хозяйства», о составлении «организационного плана трудового хозяйства» или о воздействии на «мысли и душу отсталого крестьянина», они имели в виду следующее: кооперативы будут осуществлять реорганизацию обособленного крестьянского сословия под флагами «прогресса» и «науки», но управлять этим процессом должны исключительно профессиональные агрономы.

Действительно, именно в связке сословности и гражданственности мы можем начать рассматривать конфликты и противоречия в призвании профессионалов, которые возникли в период последнего кризиса Российской империи. Гражданственность была той динамической схемой действий, которая позволяла агрономам бросить вызов своим начальникам, монопольно завладевшим политической властью на местах и в правительстве, и показать, что знание и научное понимание русской деревни может успешно противостоять праву рождения и закоснелой традиции. Однако в их заявлениях была и определенная двусмысленность: можно ли было идею гражданственности внедрить в головы населения при отсутствии у крестьян «знаний» и «научного понимания», но при наличии укоренившегося мнения о материализованной, неизменной и чуть ли не сущностной «отсталости» крестьянства? Частичное объяснение данного противоречия лежит в правовом контексте сословности, который ограничивает возможности взаимодействия между юридически обособленными группами населения и особенно тщательно обособленными крестьянами[241]. Но воображение профессионалов не было ограничено сословиями и кастами: они были деятельными мыслителями и могли с успехом приспособить к своим нуждам то, что видели или хотели увидеть. Отсюда напрашивается закономерный вывод, что профессионалы закрепили идею кастовости в своем научном понимании крестьянства, найдя в сословности такие культурные и научные аспекты, которые были способны пережить любые институциональные изменения[242]. Гражданственность, которую якобы олицетворяли только сами агрономы, могла возникнуть скорее как новая форма обособленности, а не как динамичная основа для объединения; более того, она помогала создать представление о такой системе мер, которая будет использовать крестьян как объекты воздействия, а не как участников процесса собственной трансформации.

Этим объясняется особое значение еще одного устойчивого вклада, который внесла эта школа в изучение крестьянства, — концепции «крестьянства как специфической категории» общества и экономики, как особого слоя населения, невосприимчивого к «законам» и «рациональным» подходам, обычно применяемым к другим общественным категориям и группам. Такой исходный тезис вполне сочетался с традициями сословной системы. До 1905 г. среди образованных слоев русского общества был распространен категорический антикапитализм, однако отрицательное отношение к капитализму и сходным типам экономических систем со временем смягчилось, и в некоторых случаях он даже стал считаться приемлемым для развития городов и промышленности. Но тот же строй сразу же резко отвергался, как только он появлялся в деревне, в практике самих крестьян, поскольку они считались не готовыми нести обязательства и принимать на себя риски, свойственные этой социально-экономической системе[243].

Нести идею перемен в массы — обычная задача для образованной элиты любой страны. Профессионалы чуть ли не всех стран Европы, Азии и обеих Америк в рассматриваемый период активно распространяли разумные экономические и технические новшества, причем одновременно они предполагали проводить социальное переустройство посредством огромного числа учреждений и успевали обсуждать условия предстоящих изменений с обширными группами населения. Нередко профессионалы-практики полностью пересматривали свои первоначальные взгляды и намерения в процессе прямого общения с другими социальными группами, усердно пытаясь перевести свое кредо на «язык» последних[244]. Но в случае с Россией той эпохи поражает именно отсутствие подобного рода обсуждений и компромиссов — считалось заранее доказанным, что крестьяне не способны сами формулировать свои интересы, и это мешало признать легитимность любого их действия. Элита русского общества была далека от того, чтобы использовать кооперативы для вовлечения или мобилизации крестьян в формирование той общей картины будущего, в котором те могли бы участвовать как активные действующие лица на вполне законных основаниях. Вместо этого кооперативы предстали в виде средства в очередной раз реорганизовать крестьянское общество, только теперь — посредством авторитета профессионалов[245].

1. Возврат к теории tabula rasa: наука и агрономия после 1905 г.[246]

Нужда в агрономах, готовых и стремящихся к активному взаимодействию с крестьянами, изменила социальную структуру сельскохозяйственных училищ всех типов и профессии в целом. Агрономия определенно не стала привилегированным занятием, но она также не стала и крестьянским делом. Училища расширили набор с нескольких сотен студентов в 1906 г. до приблизительно 20 тыс. в 1914 г., а число работающих агрономов-профессионалов за тот же период выросло с 500 до 10 тыс. человек[247]. Высшее агрономическое образование старого типа (то есть дворянские учреждения, обучавшие помещиков и их управляющих правильно распоряжаться своими и чужими поместьями) превратилось преимущественно в разночинские училища для местных специалистов-практиков, готовых взаимодействовать с крестьянами-землепашцами. Если в 1896 г. крупный земельный магнат Ф.В. Шлиппе демонстративно покинул Московский университет и перешел в Московский сельскохозяйственный институт (бывшая Петровская земледельческая и лесная академия), где было «меньше пролетариата», то в 1914 г. уже и там потомственные дворяне составляли явное меньшинство (12 % от общего числа слушателей). Однако эти изменения не привели к большому наплыву в данные учреждения крестьян. Квоты для студентов-дворян были сняты, но допуск недворянам был разрешен лишь при условии окончания среднего учебного заведения, а плата за обучение составляла 400 руб. в год, хотя и имелось ограниченное количество весьма скромных стипендий. В этих условиях большинство студентов было из городских слоев — дети купцов, ремесленников и почетных граждан. Крестьяне продолжали оставаться количественно наименьшей группой во всех девяти учреждениях высшего агрономического образования: их доля никогда не превышала 1/4 от общего числа студентов. Если же вести подсчет в зависимости от рода занятий родителей, то число действительно крестьянских детей было в данных учебных заведениях и того меньше[248].

Училища более высокого уровня готовили «ученых агрономов первого разряда», которые смело могли писать звание «агроном» перед своими фамилиями, и мелиораторов, имевших право носить звание «гидротехник». Эти выпускники обладали достаточными правами, чтобы определять суть и способы возможного применения своей профессии, и таким образом представлять ее остальному миру неспециалистов. Они немедленно были включены в табель о рангах и, в зависимости от собственного желания, принимались на государственную службу. В качестве государственных и земских служащих они гарантированно обеспечивались довольно высоким жалованьем в качестве земского агронома или кооператора — 1800 руб. в год (большинство остальных категорий земских служащих получало несколько сотен в год). Агрономы были весьма востребованы и предпочитали работать непосредственно в столицах или рядом с ними, распоряжаясь немалыми средствами и ощутимо влияя на политику в качестве служащих или консультантов министерств, земств или больших сельскохозяйственных обществ. Это были те самые авторы, которые активно печатались в специализированных профессиональных и технических журналах, преобладали в составах их редколлегий, неустанно писали монографии, учебные руководства и ежегодные отчеты для земств и министерств, но не упускали из виду и популярные журналы, выступая там в качестве защитников своей профессии. Кроме того, они организовывали кооперативные и собственные профессиональные съезды и конференции и чаще других приглашались на таковые. Профессиональное объединение агрономов снабжало преподавателями общероссийскую сеть сельскохозяйственных и агрономических училищ, экономические факультеты университетов и кафедры кооперативного дела в народных (негосударственных) университетах и политехнических училищах; нередко одни и те же люди преподавали в нескольких учебных заведениях одновременно[249].

Таким образом, с предсказуемой регулярностью одни и те же имена появлялись в оглавлениях различных изданий, составах редакционных коллегий, комитетах по организации конференций и т. п. Вполне естественно, что это привело к появлению упреков в «кружковщине», выдвинутых со стороны выпускников низших агрономических школ. Речь шла о существенном преобладании в данной профессии небольшой, замкнутой группы ученых-агрономов, публично поддерживавших друг друга — как в печати, посредством активного взаимного цитирования, так и устно — и не стеснявшихся использовать для этого свое влияние в государственных учреждениях различного типа. В более чем четырехстах начальных и средних агрономических школах и училищах картина была иной. В 1914 г. от 1/3 до 2/3 от общего числа студентов этих учебных заведений принадлежало к крестьянскому сословию. Выпускники данных училищ, говоря словами ученых-агрономов, становились «вспомогательным персоналом» и «черными работниками»: «помощниками агрономов», «техниками», сельскохозяйственными бухгалтерами и счетоводами, а то и «сельскохозяйственными старостами». Низшие служащие жаловались через свои обособленные профессиональные организации, что им не доплачивают, их недооценивают, а государственные и земские наниматели редко помогают им делом и советом; в результате их увольняют как самоучек, не считая настоящими специалистами. Ученые-агрономы ответили проведением в печати жесткой линии против «фельдшеризма»[250], то есть против получения незаслуженного авторитета теми, кто не обладает «научной базой» и вообще роняет «престиж» агронома. Выпускники начальных школ отметили, что многие светочи агрономической науки (как, например, Чаянов) никогда не занимались практической полевой агрономией, а работающие на местах интеллектуалы этого профиля явно избегают физического труда. Агрономы-теоретики возразили, что для того, чтобы понять динамику социальных и экономических изменений, необходимо, чтобы именно «наука» управляла сельским хозяйством. Выпускники средних сельскохозяйственных училищ, в свою очередь, заявляли, что их заведения являются единственной альтернативой для тех молодых агрономов, кто не имеет денег и связей для поступления в училища более высокого уровня, а правительственные агрономы и научные журналы предлагали вовсе упразднить средние учебные заведения[251].

Структура, социальный состав, иерархичность системы образования явно способствовали общему представлению о том, что агрономия занимается крестьянами, но без участия самих крестьян[252]. Эта наука определенно готовила специалистов, которые владели научными знаниями, недоступными для понимания простых землепашцев, обреченных по этим причинам оставаться просто «крестьянством». Когда И.И. Вавилов вспоминает о волнующей атмосфере равных возможностей, царившей в бывшей Петровской академии после 1905 г., он пишет, что «мы» были поражены появлением в академии большого количества «крестьян», которые должны были вскоре отправиться в деревню в качестве «агрономов» и положительно влиять на крестьян in situ. Подобные противопоставления («мы и они», «крестьяне и агрономы») были распространены в профессиональной и педагогической литературе и весьма показательны для более широкого осмысления культурной и социальной миссии этих профессионалов. Учебники по агрономии и кооперативному делу гласили, что агроном как чуждый для «деревенской социальной среды» элемент должен «изучать народ». В 1914 г. участники студенческого кружка бывшей Петровской академии неустанно спорили, каким путем лучше всего стать ближе к «народу», который считался основным объектом приложения профессиональной активности будущих специалистов. Один из возражавших указывал, что агрономам еще только предстоит стать действительно ближе к «крестьянам», и призвал профессионалов искать способы общения с «массами», говорящими на другом языке; но он лишь подтвердил тезис о том, что речь идет о двух отдельных, независимых друг от друга сообществах[253].

Действительно, именно обособленность крестьянства как «экономического сообщества особого рода» стала основной предпосылкой для определения миссии агрономии. Таким образом, в основу новой профессии легло очень старое представление о месте крестьян в государстве и экономике. Конечно, мало кто в предыдущие десятилетия сомневался в «особенности» этого сословия, но агрономы отличились тем, что твердо решили действовать, напрямую исходя из этого принципа, и рассчитывали на него в будущем процессе социальной реорганизации. В этом они опирались на новую аграрную экономику, которая видела в крестьянском сообществе и его культуре ключ к трансформации всей России. Около 1900 г. такие экономисты и агрономические теоретики, как С.Н. Булгаков, Н.П. Огановский и А.И. Чупров, утверждали, что не законы капитализма, а именно специфические «элементы» крестьянского сообщества определяют логику экономического развития отдельного хозяйства в деревне. Они подчеркивали существование гибкого и вполне достаточного запаса семейного труда, который в состоянии защитить население от шоковых воздействий спадов и кризисов рыночных циклов[254]. Если ранее народники делали вывод, что русское крестьянство есть символ русской исключительности, то теперь новые экономисты доказывали, что крестьяне всего лишь подпадают под общее исключение из правил капиталистического развития. Другими словами, они признавали существование законов капитализма, и мало кто из них решался игнорировать его столь же откровенно, как народники в 1880—1890-х гг. Однако теоретики новой формации настаивали на том, что эти законы не распространяются на крестьян. Раньше ученые и публицисты использовали в качестве экономической модели для своих теоретизирований Великобританию и усердно пророчили исчезновение крестьянства по всей Европе — «манчестерская» (фритредерская) школа в политэкономии определяла суть всех европейских аграрных споров с 1840-х гг.[255] Но с рубежа веков в литературе стали преобладать поиски сходств и различий аграрного процесса в Нидерландах, Скандинавских странах и особенно в Дании. Образ неунывающего владельца небольшой фермы, члена мощного кооперативного союза, вытеснил все другие модели: этот фермер был вполне способен выжить в эпоху капитализма, потому что он (и такие же, как он) находился вне капиталистической системы.

Прикладная концепция «общественной агрономии» А.Ф. Фортунатова в начале XX в. рассматривала экономику и науку в тесной связи с социальным контекстом, в котором и должны были происходить все изменения; вначале следовало выявить «элементы» крестьянского сообщества и уже с этими знаниями «реорганизовать» его членов согласно «агрономическому плану». Исходя из этой концепции, агрономы должны были использовать кооперативы для освобождения крестьян от застарелых юридических и сословных пут и синтезировать их в новом социальном «типе», определяемом по роду их занятий. Именно агроном, по этому плану, являлся связующим звеном между реальными русскими крестьянами и тем, к чему они должны были стремиться; только агрономы якобы понимали корни крестьянской «отсталости» и «неразумности» и могли использовать свою власть и влияние, чтобы принести в деревню «прогресс», подвластный лишь этим служителям культа науки[256].

Особый смысл понятий «общество», «народ», «крестьянство» стал фундаментом для «организационно-производственного направления» и «семейно-трудовой теории», которые появились около 1910 г. Именно тогда такие значимые фигуры, как А.В. Чаянов, Н.П. Макаров и С.Л. Маслов, заняли видные посты в земствах, министерствах, крупных сельскохозяйственных обществах и учебных заведениях. Речь Чаянова на тему «Участковая агрономия и организационный план крестьянского хозяйства», произнесенная в 1911 г. на Московском губернском агрономическом съезде, а также руководство для агрономов, которое он выпустил в том же году, стали своего рода манифестом нового «общественного агронома»[257]. Он утверждал, что для поколения агрономов, учившегося в XIX в., существовала «только земля»; это весьма авторитетное представление заставляло придавать излишнее значение техническим усовершенствованиям, которые всегда мало значили для крестьянского хозяйства. Еще более важно то, что такая агрономия не могла нести всю ответственность за специфическую «темноту» и «изолированность» русского крестьянства. Чаянов соглашался, что техническая сторона сельского хозяйства очень важна, но «общественная агрономия» отдает преимущество людям, которые будут внедрять перемены в жизнь; так что предмет изучения этой науки — не столько технический, сколько социальный. Для нового поколения представителей «общественной агрономии в целом, прежде всего, существует население, а потом уже земледелие как одна из главных сторон жизни этого населения». Его целью является не земля крестьянина, а его разум: «Желая создать новое земледелие, он [общественный агроном. — Я.К.] создает новую человеческую культуру, новое народное сознание и представляет этой новой человеческой культуре самой создать новое земледелие»[258].

Когда работы ученых этой генерации были обнаружены исследователями в послевоенные годы за пределами России, а затем (в конце 1980-х гг.) и советскими исследователями, «крестьянская специфика» помогла историкам незаметно отойти от более ранних, уничижительных характеристик крестьян как «мешков с картошкой» и найти пути толкования внутренней согласованности тех действий крестьянина, которые казались иррациональными; кроме того, это вдохновило их на новую попытку выяснить, что же стоит за внешней непостижимостью русского крестьянства. Однако в ту пору, когда подобные идеи появились в России — после 1905 г., — никто не сомневался, что крестьяне обрабатывают землю «неправильно» и «неразумно»; и даже если крестьянские действия поддавались какому-то объяснению, это совсем не значило, что их можно было сознательно допускать. Новаторские начинания этого поколения агрономов и экономистов заключались в том, чтобы пересмотреть агрономию как научную дисциплину, ее программу и профессиональное предназначение агрономов таким образом, чтобы показать, что причиной российской «отсталости» является собственно социальная организация самих крестьян. Именно крестьяне, по мнению этих ученых, должны были стать вместилищем и объектом для новой науки. Это было частью масштабного процесса изменения концептуальных представлений о правительстве и управлении, сравнимого с концепцией «народного хозяйства» Витте по степени сконцентрированности на социальном устройстве, а не на простых материально-технических изменениях повседневной жизни крестьянства. Такие размашистые и ставшие буквально нормативными утверждения, как: «Россия — большая страна» (а это квазифизиократическое утверждение, подчеркивающее территориальный аспект, присутствует практически в любом исследовании российской экономики с XVIII в.), теперь стали сопровождаться столь же общими комментариями о глубине невежества и темноты населения, таблицами и графиками с данными о том, как мало школ в России по сравнению со странами Западной Европы, как низок уровень грамотности, как ничтожно мало библиотек и изб-читален в русской деревне и насколько слабо распространено там печатное слово[259].

Выход из этого положения, предложенный агрономами-теоретиками и экономистами, состоял в приложении «научного» метода к живым человеческим существам путем непосредственного вторжения образованных профессионалов в жизнь народа. Чаянов уподобил крестьянство больному телу, а «местного агронома» — искусному врачевателю, использующему научные знания для того, чтобы «правильно поставить диагноз местных нужд и дефектов сельско-хозяйственного строя»[260]. В первом номере журнала «Земский агроном», вышедшем в свет в 1913 г., было заявлено, что «только агроном» может дать «строго научное» и строго фактическое описание крестьянской жизни, изучить и «рационализировать» неразумное крестьянское хозяйство. Специализированный правительственный журнал «Вестник сельского хозяйства» в том же году призвал отказаться от взгляда на «экономику хозяйства» как на систему технических и формальных приемов и вместо этого «изучать не только общие принципы организации хозяйства… но и углубляться в индивидуальные особенности каждого организационного хозяйства». Теоретики агрономии воспользовались современной им системой тейлоризма и «научного управления», породившей плодотворные и весьма многочисленные исследования труда, рабочего времени, а также причин снижения производительности и эффективности труда; последняя напасть, впрочем, затронула работу и самих этих исследователей. В этом «обществе-фабрике» именно агроном, вооруженный конкретным планом и научными знаниями, был призван сыграть роль инженера нового общественного устройства[261].

«Планы», которые были столь заметны в писаниях этой группы ученых, содержали отсылку к более широким представлениям о природе времени, якобы отделявшим крестьян от агрономов. Одним из нововведений агрономической теории того периода было утверждение, что крестьяне стоят вне линейного развития и линейного времени и подчиняются законам циклической социальной мобильности и сезонных изменений (согласно стандартной концепции того времени для многих антропологических исследований «примитивных» культур[262]). Если крестьянская практика и имела свою внутреннюю логику в повседневности, она не могла иметь никакого смысла в дальней временной перспективе и сложной экономической системе: чтобы выжить, крестьяне затрачивали все больше труда, но труда архаически организованного, что вело к чрезмерной самоэксплуатации. На долю агрономов выпала необходимость вписать привычку землепашцев мыслить сезонно-циклически в представление о долгосрочном развитии и дать им «руководящие указания». По выражению А.И. Дьякова, агроном выступал в роли единственного хранителя неведомых даже самим крестьянам знаний о том, куда ведет их судьба[263].

Эти подходы отражали и усиливали весьма популярное представление о сокровенном знании как о силе и власти в руках тех, кто им монопольно владеет. Для С.Л. Маслова наука и знания однозначно наделяли любого профессионала особыми правами по сравнению с теми, кто обладал лишь «опытом». «Агроном знает, как живет и чем питается растение…; агроном знает, как ведется хозяйство в различных местах в России и заграницей. Агроном видел разнообразнейшие машины и орудия, он знает, какие из них наиболее полезны и необходимы… Одним словом, агроном знает основы сельского хозяйства — на чем оно стоит и движется»[264]. Подобные авторы были абсолютно уверены, что среди небольшого числа посвященных, «тех, кто знает», крестьян не было, — ведь «наука» указывала, что знания в области сельского хозяйства могли принадлежать только подготовленным профессионалам. Возьмем, например, резкие обличительные речи А.Н. Челинцева, направленные против народников прежней формации, которые серьезно полагали, что агроном должен помнить, что его возможности не безграничны, и больше учиться у самих крестьян. Челинцев категорически выступал против этого взгляда, утверждая, что только агроном среди реально участвующих в сельскохозяйственном производстве и аграрной политике заинтересованных лиц стоит на прочном фундаменте «науки»; а если он и допускает ошибки, то все, что ему нужно, — это развивать свои научные знания. Русские агрономы никоим образом не должны уступать инициативу крестьянам, ибо крестьянство есть составная часть процесса «стихийного» развития русской деревни, который специалисты обязаны «рационализировать». Коротко говоря, только агроном «должен быть в состоянии устроить отдельные крестьянские хозяйства на основе экономической рациональности». Рисуя целый ряд прекрасных картин будущего царства просвещенности, прозрения и понимания (которых и без того было немало в агрономической литературе), Челинцев продолжал: «Во всех случаях агроному надо знать не только сельскохозяйственные запросы, которые выражаются самим населением, но еще и те, которые не осознаны им, но существуют и доступны вскрытию только при помощи специалиста-агронома. Последний должен знать поэтому больше, чем могут сказать крестьяне или земцы, как не специалисты в экономическом и организационном анализе. У агронома должен быть своего рода маяк, выставленный местным сельскохозяйственным производством для ближайшего времени, маяк, видимый агроному и может быть невидимый другим». Правительственный журнал «Вестник сельского хозяйства» эксплуатировал те же прекрасные образы: основной задачей специалиста считалось освещать факты современной действительности с прогрессивной точки зрения объективной научной агрономической мысли, что предоставляло агрономам необходимую власть для того, чтобы неизменно давать крестьянам направляющие указания, как именно им следует возделывать свою землю[265].

Статья А.А. Ярилова «Философия агрономии» имела подзаголовок «Мысли еретика», поскольку он увидел немалые «преимущества» в таких характеристиках крестьянства, как «некультурное» и «биологическое». Он считал, что «городское общество» действительно владеет «наукой», оно уже давно вымуштровано этой «наукой» и «машиной». Крестьяне нуждаются в науке потому, что насквозь «природны», и их коллективная душа не похожа на душу немецкого юнкера, поскольку едина с «землей и природой». Рождаемость в городе, однако, падает, а в деревне остается стабильно высокой; решение этой проблемы лежит в прививании городской науки к стихийно природному крестьянскому стволу, что придаст разумность крестьянскому социальному организму, который издавна был материалистичным, но не интеллектуальным. «Проблема “интеллигенция и народ” в приложении ее к агроному и крестьянину-земледельцу может быть разрешена тем же путем, что и проблема: город и деревня или индустрия и земледелие, цивилизация и постоянный прирост населения». В этом и был источник символической важности еще одного нового проекта — «агрономических поездов», осуществленного государственными агрономами в 1913 г. и ставшего символом столкновения дисциплинированной машины и стихийного человека. Паровые двигатели этих «железных коней», украшенных поучительными лозунгами и яркими картинами, везли в российскую глубинку лекторов, «просвещение» и «агротехническую пропаганду и агитацию»[266].

«Трудовая теория», на которую часто ссылались в правительственных дебатах в 1890-е гг., недвусмысленно намекала на то, что что «трудящемуся крестьянину» остается только трудиться, чтобы достичь предписанного другими. Концепция «трудового хозяйства», выдвинутая «организационно-производственным направлением» после 1905 г., имела тот же подтекст: она стремилась указать на очевидные различия между физическим и умственным трудом и на банальную разницу между «трудолюбивым крестьянином» и «сельскохозяйственным интеллигентом»[267]. Как жаловался А. Мухин после всесторонних и многочисленных опросов членов различных кооперативов Черниговской губернии, русские крестьяне не представляют себе, что такое «экономическое творчество», и никак не вовлечены в реальные экономические «предприятия». Если в немецких кооперативах их члены крестьяне «инвестируют», то «главное и даже единственное “предприятие” большинства нашего крестьянства — накормить себя и свою семью, все же остальное, все “предприятия” только средства для возможного исполнения первого… Вся жизнь русского крестьянства — производство, и вся цель этого производства — потребление. Потребление для производства и производство для потребления». Кооперативы помогают крестьянам преодолеть эту подавляюще монотонную рутину, добавлял Мухин, но не работают как «школы гражданственности» или социального самосознания, ибо подобные идеи остаются за пределами крестьянского чисто биологического образа жизни[268].

Специалист по маслодельным кооперативам С.П. Фридолин, работавший в Санкт-Петербургском и позже в Московском земствах, довольно самокритично высказывал ту точку зрения, что столь серьезное различие бьшо частичным проявлением наложения одной культуры на другую, а не результатом взаимодействия двух элементов единого общества. Что до сравнения с Данией, Скандинавией, Нидерландами, Бельгией и вообще Западом с целью представить их в качестве возможной модели для русской агрономии, то Фридолин был поражен контрастом виденного им в Скандинавии с ситуацией в России. Пока русские специалисты сводили всю свою бурную деятельность к упражнениям в «болтологии», а черновую работу оставляли мелким служащим, их датские коллеги действительно трудились: «Физическая работа свойственна всем слоям представителей интеллигентного труда, в частности специалистам по сельскому хозяйству, которые являются не только учителями, но и работниками на деле. Датский консультант, уча, сам учится на опыте, учится у тех, кого он учит». В Дании и Финляндии крестьяне нанимали агрономов на работу через кооперативные союзы и говорили им, что конкретно нужно сделать, так что «самодеятельность не является здесь пустым звуком или простым лозунгом». В России агрономов брало на работу земство или правительство, и любой кооператив сразу же впадал в большую зависимость от тех агрономов, которые его основали и им заведовали, в частности доставали столь необходимые деньги и растолковывали крестьянам, на что их употребить. Стандартный ответ на подобную критику заключался в том, что русские крестьяне были, мягко говоря, не столь грамотны, образованны, богаты или социально интегрированы, как крестьяне в Западной и Северной Европе, так что внешнее руководство для них имело определяющее значение. Насколько можно судить по его анализу, Фридолин сделал схожее предположение, противопоставив датских фермеров «нашим крестьянам»: «Разница только в том, что утром он [датский хуторянин. — Я.К.] чернорабочий, а вечером — гражданин-интеллигент, пользующийся всеми благами современной культуры. Как будто бы путы невежества и тьмы, оковавшие нашу деревню и превращающие труд ее в тяжелую физическую, лишенную всякой одухотворенности работу, совершенно спали с плеч и рук датского крестьянина»[269].

Усвоение самих терминов «сельское хозяйство» и «народное хозяйство» было усилено институциональным фактором. «Сельскохозяйственные съезды», местные и всероссийские, являлись представительными форумами скорее для агрономов и их нанимателей, а не для тех, кто сам обрабатывал землю. Так, на Всероссийском сельскохозяйственном съезде, проходившем в конце лета 1913 г., присутствовало лишь несколько крестьян, и некоторые наблюдатели уже post facto сожалели, что съезды проводятся во время сбора урожая, когда именно агрономы, а не крестьяне имеют достаточно свободного времени для заседаний[270]. Когда группа кооперативных деятелей не добрала немного голосов при голосовании одного из важных вопросов на Первом кооперативном съезде в 1908 г., они решили, что чаша весов была перетянута на сторону их противников при помощи голосов «серых» (то есть «темных» и «некультурных») крестьян, которые так и не смогли подняться до уровня «принципиальной дискуссии»[271]. Регулярные губернские и уездные конференции и собрания по вопросам сельского хозяйства и экономики собирали земских и правительственных агрономов, инспекторов по мелкому кредиту, случайных правительственных чиновников или представителей земских управ, но призывы пригласить туда еще и самих земледельцев были редки и обычно сводились к отбору одного «развитого крестьянина», выступавшего в роли представителя всего «крестьянства», — все его видели, но никто никогда не слышал.

Все же землепашцы присутствовали на некоторых съездах, но зачастую их просто не желали слушать. С.В. Дикий, крестьянский делегат Съезда по мелкому кредиту, проходившего в 1912 г., недоуменно спрашивал, почему организаторы все-таки решили его пригласить. Темой дискуссии был недостаток крестьян «от сохи», которые бы демонстрировали инициативность и самодеятельность. Дикий указывал: «Как один из этих малограмотных пахарей-учредителей… я хотел бы сказать, что всюду и все говорят о том, чтобы улучшить свободный обмен знаний и мыслей о кооперации, но на деле получается другое. На Харьковском губернском съезде [по кредитной кооперации. — Я.К.] в 1910 г. ораторы ученого класса, стараясь возможно больше выяснить обстоятельства развития кооперации, отняли большую часть предоставленного съезду времени. Представители с мест, малограмотные крестьяне подают свои записки [председателю с просьбой обратиться к съезду. — Я. К.}, но так как времени остается мало, то прения обыкновенно прекращаются, и большая часть представителей с мест не успевает высказаться. Что касается настоящего съезда, то здесь еще в большей степени повторяется то же самое; не только большинство ораторов с мест остаются невыслушанными, но господин председатель стесняет крестьянских представителей, также предлагая желающим отказаться от слова». На защиту русской интеллигенции поднялся эстонский делегат А.И. Пийп, который уговаривал «господ крестьян» принять культурное руководство интеллигенции и не делать из последней «врага крестьянства»[272].

Это были не просто отдельные мнения о крестьянской некомпетентности, резко высказанные на языке агрономической науки, но целая система взглядов: она изображала невежество в виде важнейшего фактора и неизменного качества, ясно показывавшего, что крестьяне были обречены на вечную «темноту». Из всего этого следовал вывод, что судьба любого агронома состояла именно в неизменной роли управляющего делами беспомощных крестьян — он должен был выполнять функции мозга в крестьянском теле. Эта система взглядов была ярко выражена агрономом Ю. Еремеевой в ее докладе Всероссийскому сельскохозяйственному съезду, проходившему в 1913 г.: «Главное… у крестьян нет возможности понять то, чему должен научить их агроном. Они не только не подготовлены к тому, чтобы понимать жизнь природы — они даже неграмотны… Крестьяне настолько неразвиты, что не могут понять блага кооперации». Высказывания докладчика были пренебрежительными, но в них отсутствовало удивление приведенным в своей речи фактам. «Сельское хозяйство — наука, наука о природе, о жизни и только знание этой жизни дает успех, только умение рассчитывать дает возможность вести рациональное хозяйство. Но крестьяне обречены блуждать в темноте, без уменья правильно считать, без знаний вынуждены они голодать на своей богатой земле»[273].

Когда агрономия оказалась между закоснелой отсталостью и динамичным прогрессом, словно между молотом и наковальней, язык этой напряженной борьбы сразу же отразил соответствующее настроение исследователей сельского хозяйства и публицистов, идущих на бой с крестьянской отсталостью под знаменами своей науки. Семен Маслов объяснял это так: «Благодаря отсталости населения, агрономическая деятельность земств сплошь да рядом встречает упорное сопротивление в населении, недоверчиво относящемся ко всяким новшествам». С точки зрения В. Онуфриева, агрономия — это постоянная борьба, поскольку профессионал в деревне неминуемо сталкивается с сонным мужиком, который привык жить по старинке или даже просто «влюблен» в свой образ жизни: «И вдруг, никем не прошенный, является… новый человек, агроном, с новыми понятиями, новыми требованиями, новыми планами будущего. Население авансом приготовилось к оппозиции. Кто возьмет? С одной стороны — агроном, чуждый всем, один со своею наукой и верой в успех; с другой — “они”, эти темные некультурные массы, сильные своею “громадой”, своими обычаями и привычками, своими близкими связями. У него — только знания… У них — боязнь лишних расходов, исконная вражда к “барину”, быть может естественное недоверие к проповеди нового из уст какого-то “ученого” человека… и определенное стремление во что бы то ни стало “доказать” этому пришельцу из другого мира, что они, с малых лет стоящие у плуга, вовсе не хуже, не меньше знают этого “белоручки” и уж нисколько не нуждаются в его советах…»[274]

Высокое жалованье, повышенные показатели текучести профессиональных кадров (ибо агрономы искали места поближе к крупным городам), требования все большего числа помощников, которым доставалась вся черная работа (яблоко раздора с земствами и министерскими чиновниками, которые обвиняли служителей науки в карьеризме), — все оправдывалось тем фактом, что профессионалы обязаны постоянно работать с крестьянами[275]. Согласно Онуфриеву, главным среди факторов, задерживающих «нормальное развитие агрономии», была «некультурность населения», и первая встреча с цивилизацией должна была серьезно повлиять на крестьян в этот трудный для них экономический период. Невежество, по его словам, «мешает земледельцам понять, правильно учесть значение новых методов хозяйничанья и применять их у себя»; более глубинной причиной было то, что «отрицательное отношение к новым интеллигентным силам деревни заставляет иногда эти последние просто на просто бежать без оглядки из той глуши, куда они забрались с искренним намерением внести туда светочь науки…». Агроном Еремеева подтверждала подобную характеристику крестьян как абсолютно правильную, указывая на свидетельства самих хлебопашцев, которые откровенно признавались в своей «некомпетентности», и снова жаловалась на то, как «ничтожны результаты всех усилий наших самоотверженных, идейных работников агрономов, отдающих все свои силы, всю свою жизнь, чтобы спасти от нищеты и голода крестьян и сделать нашу родную страну богатой и счастливой»[276].

2. Заполнение пустоты: вымирающие деревни и кооперативные объединения

В общественной агрономии крестьянскому хозяйству придавалось первостепенное значение, чего нельзя сказать о крестьянском сообществе. Стремление построить крестьянское хозяйство без крестьянского общества укрепляло суждение, что традиционные социальные и экономические крестьянские учреждения находятся в состоянии полного упадка. Эти институты включали прежде всего общину, мир и мирские сходы, крестьянскую волостную администрацию, а также юридическое устройство крестьянского сословия в целом[277]. Образы «крестьянской распыленности» предполагали существование некой расщепленной социальной структуры, а ссылки на «молекулярную работу» агрономов подразумевали, что те смогут возродить распадающееся на глазах крестьянство. Некоторые из подобных исследований утверждали, что крестьянские учреждения жизнеспособны, хотя и архаичны; тем не менее общественная агрономия не только ставила диагноз разваливающимся крестьянским институтам, но и твердо заявляла: крестьянство должно отказаться от своей обособленности и обрести подобающее место в виде составной части нового государственного порядка.

Крестьянская обособленность и закрытость их сословных институтов вызывали такое же беспокойство у общественных агрономов, как и у их оппонентов — аграрных реформаторов в правительстве и государственных землеустроителей на местах. Впрочем, это сходство позиций было завуалировано жаркими дебатами по поводу столыпинской земельной реформы. Так как большинство общественных агрономов сопротивлялось насильственному развалу крестьянской общины, многие критики изображали их как безнадежных «народников» и «неонародников», накрепко привязанных к исконному крестьянскому коллективизму. Однако их собственные заявления вызывали мало идеологических ассоциаций с общинными формами жизнедеятельности; более того, их рекомендации нередко отрицали «сентиментальный, народнический романтизм» старого времени. А стандартная формулировка, которую общественные агрономы использовали в спорах с защитниками индустриализации, — «община может приспосабливаться к изменениям» — явно предполагала, что определенные изменения необходимы[278].

И общественные агрономы, и землеустроители то и дело обращались к крестьянскому хозяйству каждый со своей стороны, но образ крестьянской «распыленности» был у них общим[279], хотя каждая сторона предлагала свою стратегию по восстановлению исчезающих хозяйств. Одни упирали на ускоренное размежевание с упором на единоличников и на использование собственности в качестве нового скрепляющего все общество начала; другие же соглашались с процессом дезинтеграции, но вводили в него профессионала как цементирующий элемент новой кооперативной общности.

Удачным примером может послужить полемика Н.П. Макарова с государственным кредитным инспектором В.В. Краинским. В своей работе «Община и кооперация» (1906) Краинский призывал «народников» отказаться от образа исконно присущей крестьянам общинности, который «существует только в их воображении» и вместо этого начинать работать в кооперативах: «По-видимому, не столько законодательные акты, сколько фактическая борьба с общинным землепользованием с целью сепарации, округления крестьянских владений, может в настоящее время дать искомые результаты и создать тот социальный строй в крестьянской жизни, при котором могут возникать свободные [кооперативные. — Я. К.} ассоциации земледельцев». Ответ Макарова, последовавший в 1910 г., был достаточно сдержанным сравнительно с воинственными выпадами Краинского и содержал скорее критику целесообразности предложений оппонента, чем защиту достоинств общинной организации. Макаров утверждал, что община является устоявшейся реальностью для большинства крестьян России, хотя это и не значит, что они предпочитают именно такую организацию всем возможным вариантам; что агенты со стороны должны будут считаться с этим в своей работе на селе; и что так или иначе община находится в упадке и неминуемо дополняется, а то и вытесняется кооперативными формами. Несмотря на серьезные расхождения, оппоненты были согласны в оценке исходных условий: нынешняя организация хозяйства неадекватна требованиям современности, крестьянство нуждается в коренном реформировании, кооперативные формы организации имеют ряд преимуществ перед общинными[280].

Агрономы чаще всего ссылались на профессиональную целесообразность как на главное условие принятия или непринятия крестьянской индивидуализации. Последняя отвергалась ими как плохой метод, но не ошибочный в принципе подход. Чаянов настаивал, что действительно осуществить перемены может «только человек, ведущий хозяйство», и неустанно критиковал государственных землеустроителей за то, что те не стеснялись брать на себя ответственность за полное изменение «основ крестьянского хозяйства». Но его возражения относились к принципиальной невыполнимости задачи, а не к нарушению крестьянской обособленности; ибо, если крестьянам суждено меняться, это будет происходить якобы исключительно благодаря «молекулярной работе» и «основным устоям», заново заложенным профессиональными агрономами. Следовательно, с точки зрения агрономов-теоретиков, индивидуализация скорее была «утопичной», нежели вызывающей возражения морального характера. Это нередко заставляло местных агрономов тратить время и силы на небольшое число хозяйств и просто игнорировать «массу» «инертных» крестьян, которые также нуждались в преобразованиях[281]. Московские участковые агрономы возражали, что индивидуализация вынуждает профессионалов работать с отдельными «Филатами», «Сидорами», «счастливыми Макарами» и несколькими «крезами» и не дает сосредоточиться на трансформации «всей массы» крестьянства[282]. С точки зрения издателей «Агрономического журнала», «общественной агрономии не дано сил и средств влиять на перераспределение типов хозяйств, она не располагает возможностью создавать новые условия развития их производительных сил, ее значение в культурном повышении их уровня, и поэтому все вносимые ею в обиход ценности могут оказаться и важным, и необходимым условием прогресса и могут остаться совершенно неиспользованными»[283]. Для большинства делегатов проходивших в 1910–1914 гг. съездов государственных специалистов — людей, специально нанятых правительством для осуществления земельной реформы, — индивидуализация являлась в принципе желательной, но неосуществимой и фактически невозможной в тех условиях, тогда как кооперативы, по их мнению, позволяли им довести реформы до самой толщи народных «масс», «независимо от форм собственности». Для некоторых авторов специализированных правительственных изданий индивидуализация носила даже разрушительный характер, так как подрывала доверие народа к профессионалам-практикам[284]. Даже на Юге России, где уже давно существовал большой процент внеобщинных крестьянских хозяйств, с которыми можно было работать, местные собрания агрономов регулярно отвергали резолюции, призывавшие к индивидуализации, заменяя их требованиями работать «с массой» в целом[285].

[239] Последнюю редакцию этой характеристики материальных изменений см.: Давыдов А.Ю. Свободная кооперация… С. 35. Мейси также утверждает, что продуктивность хозяйствования и материальные усовершенствования были и закономерно должны были стать движущей силой аграрной политики в последнее десятилетие самодержавного правления в России в кн.: Macey D. Freedom, Progress, and Salvation… P. 45.

[240] Элизабет Вильямс предполагает, что революционный дух, охвативший французских медиков после Великой революции, способствовал интеграции медицинской науки в широкую социальную структуру и превращению ее во всеобъемлющую «науку о человеке». См.: Williams Е. The French Revolution, Anthropological Medicine, and the Creation of Medical Authority… P. 80.

[241] Одно из самых последних и четко изложенных обоснований данного тезиса см.: Engelstein L. Combined Underdevelopment: Discipline and the Law in Imperial and Soviet Russia //American Historical Review. Vol. 98. № 2. 1993. [Cm. перевод: Энгелыитейн Л. «Комбинированная» неразвитость: дисциплина и право в царской и советской России // Новое литературное обозрение. 2001. № 49. С. 31–49. — Примеч. ред.]

[242] В своей статье «The Estate (Soslovie) Paradigm in Russian History» Грегори Фриз предполагает, что сословия имели и культурное обоснование в обществе и государстве.

[243] Основной постулат «организационно-производственного направления» (о том, что крестьянство — это «особая категория общества и истории») являлся постоянным тезисом бесчисленных исследований о крестьянстве 1970— 1980-х гг. Наиболее влиятельным в этой связи было первое переосмысление наследия Чаянова в историческом и социологическом контексте (См.: Shanin Т. The Awkward Class… и в более общем плане: Peasants and Peasant Societies / Ed. by T. Shanin. London, 1987, включая работу: Kerblay В. Chaianov and the Theory of Peasant Economies…) Тот же тезис о крестьянской специфичности был снова внедрен в российскую историографию в конце 1980-х гг. См.: Кабанов В.В. Александр Васильевич Чаянов // Вопросы истории. 1988. № 6. С. 146–167; А.В. Чаянов и его теория семейного крестьянского хозяйства // Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. М., 1989; Никонов А.А. Научное наследие А.В. Чаянова и современность // Чаянов А.В. Избранные произведения. М., 1989; и Введение В.П. Данилова к книге Чаянова «Основные идеи и формы организации сельскохозяйственной кооперации» (М., 1992).

[244] Этот процесс негоциаций между слоями общества исследован под рубрикой господства и подчинения в: Malon F. Peasant and Nation… (Введение); Gluck C. Japan’s Modem Myths: Ideology in the Late Meiji Period. Princeton, 1985. Пример менее скептического отношения к идее «цивилизаторской миссии» см. в кн.: Weber Е. Peasants into Frenchmen… Р. 486–487.

[245] Сравни: Yaney G. The Urge to Mobilize… См. также: Lih L. Bread and Authority in Russia. 1914–1921. Berkeley, 1990. Это первая попытка рассмотреть императорскую и советскую Россию как аналитическое целое, где механизм «добровольного поступления на службу» использовался с целью связать сельских экономистов с чиновничеством. Стремление изучить политические аспекты «аграрного вопроса» в работах Чаянова наблюдается в кн.: Roseberry W. Beyond the Agrarian Question in Latin America // Confronting Historical Paradigms: Peasants, Labor, and the Capitalist World System in Africa and Latin America / Ed. by C. Frederick и др. Madison, Wisconsin, 1993. P. 334–340.

[246] Благодарю Кена Пинноу за проницательные комментарии к первоначальной редакции этой части главы.

[247] В 1913 г. на земства работало 47 % от общего количества агрономов, на центральное правительство — 32 % и в сельскохозяйственных обществах и образовательных учреждениях — 20 %. Об агрономах-практиках см.: Местный агрономический персонал… 1 января 1914 г… С. 525; Обзор деятельности ГУЗиЗ за 1914 г… Приложение 4; Известия ГУЗиЗ. 1914. № 6. С. 135–136. О проблемах образования см.: Сельскохозяйственное ведомство за 75 лет его деятельности (1837–1912 гг.). Пг., 1914. С. 236; Брунст В.Е. Земская агрономия… С. 327. К 1914 г. ГУЗиЗ управляло целой системой из 9 высших, 18 средних сельскохозяйственных училищ и 341 начальной сельскохозяйственной школы; она поглощала около 60 % бюджета Департамента Земледелия (См.: Ежегодник ГУЗиЗ по Департаменту Земледелия за 1909 г. СПб., 1910. С. 13; Краткие статистические сведения по подведомственным Департаменту Земледелия сельскохозяйственным учебным заведениям. Вып. 3: Сведения к 1 января 1914 г. Пг., 1914. С. 5).

[248] Шлиппе Ф.В. [Воспоминания]. Bakhmeteff Archive, Shlippe Collection. Л. 35–36; Отчет о состоянии Московского сельскохозяйственного института

[249] РГИА. Ф. 398 (Департамент Земледелия). Оп. 75. Д. 340 («Смета по агрономической помощи в районах землеустройства»). Л. Зоб, — 4, 120; ф. 582 (Управление по делам мелкого кредита). Оп. 6. Д. 514 («Совещание земских и правительственных агрономов и инспекторов мелкого кредита»). Л. 42; Краткие статистические сведения по подведомственным Департаменту Земледелия сельскохозяйственным учебным заведениям…; Брунст В.Е. Земская агрономия…; Кооперативная деятельность земских агрономов / Сост. В.В. Хижняков. М., 1913. С. 93—100; Диомидов А. К вопросу о материальном положении земского агрономического персонала // Земский агроном. 1914. № 6/7. С. 1–5; Центральный исторический архив г. Москвы (ЦИАМ). Ф. 635 (Университет им. А.Л. Шанявского). On. 1. ДД. 61–64.

[250] Фельдшер традиционно был помощником врача и находился в то время в центре схожих дебатов о профессиональной врачебной компетенции.

[251] Отчет о деятельности Общества взаимопомощи агрономов среднего образования в Москве (1914)… С. 8–9; Московский областной съезд деятелей агрономической помощи населению 21–28 февраля 1911 г. Труды съезда. М., 1911; Фридолин С.П. Инструктора или старосты? К вопросу о земском вспомогательном персонале // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 41/42.

[252] То же утверждение об учителях см.: Eklof В. Russian Peasant Schools… Р. 16 и Ч. 2.

[253] Вавилов И.И. Из воспоминаний о Н.Н. Худякове // Известия Сельскохозяйственной академии им. К.А. Тимирязева. 1928. № 3; Кружок общественной агрономии // Отчет о состоянии Московского сельскохозяйственного института за 1914 г. Ч. 2; Фортунатов А.Ф. О подготовке местного агронома // Агрономический журнал. 1913. № 7. С. 5—12; Курсы по кооперации. Ч. 3: Об изучении кооперации. М., 1913.

[254] Булгаков С.Н. Капитализм и земледелие… Т. 1–2. СПб., 1900; Огановс-кий Н.П. Закономерности аграрной эволюции… Одесса, 1906. С. 1; Чупров А.И. Мелкое земледелие и его основные нужды. М., 1913. Более подробно об исследованиях и работе этих ученых см.: Kotsonis Y. Agricultural Cooperatives and the Agrarian Question in Russia. 1861–1914. Ph.D. dissertation. Columbia University, 1994. P. 245–247.

[255] О «манчестерской школе» как о символе капитализма в российских дебатах о сельском хозяйстве и промышленности см.: Kingston-Mann Е. Marxism and Russian Rural Development: Problems of Evidence, Experience, and Culture // American Historical Review. Vol. 86. № 4 (1981). О немецком происхождении дискуссии вокруг «манчестерской школы» см.: Tribe К. Governing Economy…

[256] Подробнее об учении Фортунатова и его влиянии на другие аграрнотеоретические школы см.: Известия Московского сельскохозяйственного института. Т. 22. 1916. № 1 (Приложение); Брунст В.Е. Земская агрономия…

[257] Переиздано в кн.: Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. Избранные труды. М., 1989. Полная версия выходила и отдельной монографией: Чаянов А.В. Основные идеи и методы работы общественной агрономии. М., 1911. (Переиздано в 1918 г.)

[258] Чаянов А.В. Участковая агрономия… С. 54, 62; Он же. Основные идеи и методы… С. 12. В этих и других работах термин «участковая агрономия» (агрономическая практика на участках меньших по размеру, чем любая административно-территориальная единица) был почти взаимозаменяем с такими терминами, как «общественная агрономия» и «земская агрономия». О происхождении разделения между «землей» и «людьми» в статистике см.: Darrow D. Politics of Numbers… P. 232–256.

[259] Образцы стандартных учебных планов одной из высших сельскохозяйственных школ см.: Фортунатов А.Ф. О подготовке местного агронома…; Чаянов А.В. К вопросу о подготовке агрономов // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 27–29. Что касается индивидуальных случаев, можно сравнить курсовые работы и воспоминания Шлиппе и Фридолина, которые закончили школу подобного типа на рубеже XIX–XX вв., и Чаянова, который закончил обучение в 1910 г.: ЦИАМ. Ф. 228 (Московский сельскохозяйственный институт). Оп. 3. Д. 6657 («Личное дело А.В. Чаянова»), Д. 6350 («Личное дело Ф.В. Шлиппе»), Д. 6350 («Личное дело С.П. Фридолина»). Фридолин С.П. Исповедь агронома… Ч. 2. С. 29–30.; Шлиппе Ф.В. [Воспоминания]. Bakhmeteff Archive, Shlippe Collection. О народном университете им. А.Л. Шанявского в Москве, где Чаянов и его соратники читали курсы по «мелким хозяйствам» и кооперации, см.: ЦИАМ. Ф. 635 (Университет им. А.Л. Шанявского). On. 1. Д. 61, 64. Питер Холквист детально проследил процесс перехода категоризации от территории к населению в более поздний период в своей работе: Holquist Р. «Information is the Alpha and the Omega of Our Work»: Bolshevik Surveillance in its Pan-European Context // Journal of Modem History. Vol. 69. № 3 (1997). Особенно P. 419–421. [См. перевод: Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы»: Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2001. С. 45–93. — Примеч. ред.]

[260] Чаянов А.В. К вопросу о подготовке агрономов… // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 27. С. 7.

[261] О ближайшей программе «Вестника» // Вестник сельского хозяйства.

[262] Описание циклической мобильности см. в кн.: Shanin Т. The Awkward Class… Р. 106–108; и Ch. 3. Об использовании понятия линейности времени (противопоставленного «цикличности» и «повторяемости») в антропологии см.: Fabian J. Time and the Other: How Anthropology Makes its Object. New York, 1983. P. 30 и Введение.

[263] Дьяков А.И. В защиту агрономов // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 46. С. 7–9; Вестник сельского хозяйства. 1913. № 1. С. 3–5.

[264] Маслов С.Л. Земство и его экономическая деятельность за 50 лет существования. 1864–1914 гг. М., 1914. С. 14–15.

[265] Челинцев А.Н. Участковая агрономия и счетоводственный анализ. Самара, 1914. С. 5–7; Вестник сельского хозяйства. 1913. № 1. С. 3–5. А. Станциа-ни поставил довольно спорный вопрос о присвоении появившейся в деревне интеллигенцией монополии на знание в принципе в своей неопубликованной работе о русских экономистах: Stanziani A. Rationalite economique et rationalisation de la production en Russie. 1892–1930 [неопубликованное исследование].

[266] Ярилов А.А. Философия агрономии (мысли еретика) // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 21. С. 7.

[267] Важную характеристику этих кооператоров как «мозгового центра» всего движения см.: Кабанов В.В. Кооперация, революция, социализм… Гл. 2.

[268] Мухин А. К вопросу о социальном значении кооперации // Вестник кооперации. 1913. № 1. С. 20, 26–28.

[269] Фридолин С.П. Исповедь агронома… С. 73–74, 87–88.

[270] Евдокимов А.А. Всероссийский сельскохозяйственный съезд в Киеве // Кооперативная жизнь. 1913. № 19/20. С. 11–14; Агрономический журнал. 1913. № 1. С. 108–109; Вонзблейн М. Второй Всероссийский кооперативный съезд // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 35. С. 13–16. Об экономических и сельскохозяйственных конференциях см.: ЦИАМ. Ф. 184 (Московское губернское земство). Оп. 4. Д. 309 («Агрономическая помощь»), Л. 4 и далее; Цели сельскохозяйственной жизни и литературы // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 51/52; Мацеевич К.А. О современном положении агрономических организаций // Сельское хозяйство и лесоводство. Т. 4. 1912. № 238. С. 715; Морачевский В.В. Справочные сведения о деятельности земств по сельскому хозяйству. СПб.,

[271] Максимов Е.Д. Смотр… С. 124–125.

[272] Председателем был А.Е. Кулыжный — теоретик кооперации, активист, который читал лекции по теории кооперации в народном университете им. Шанявского. См.: Первый Всероссийский съезд деятелей по мелкому кредиту и сельскохозяйственной кооперации в Санкт-Петербурге 11–16 марта 1912 г. Труды. СПб., 1912. С. 102, 107.

[273] Труды Первого Всероссийского сельскохозяйственного съезда в г. Киеве. Киев, 1914. Т. 2. С. 141–143.

[274] Онуфриев В. Условия, тормозящие нормальное развитие агрономической работы // Земский агроном. 1914. № 6/7. С. 6—16; Маслов С. Земство и его экономическая деятельность… С. 82.

[275] О текучести кадров, завышенных финансовых требованиях, обвинениях агрономов в карьеризме и их ответах см.: Первый Всероссийский съезд представителей кооперативных учреждений… Труды. С. 362–364; Труды Областного съезда представителей земств и сельских хозяев Юга России. Екатеринослав, 7-го сентября 1910 г. Б.м., б.г. Т. 1. С. 309–310; Диомидов А. К вопросу о материальном положении земского агрономического персонала… С. 1–5; Вестник сельского хозяйства. 1913. № 6. С. 9; Бур-. О роли и положении земских служащих // Земское дело. 1913. № 22. С. 1478–1483; Мацеевич К.А. О современном положении агрономических организаций… С. 715–717. О прохождении схожей полемики, имевшей место в среде врачей, см.: Hutchinson J. «Who Killed Cock Robin?» An Inquiry into the Death of Zemstvo Medicine // Health and Society… I Ed. by Hutchinson and Solomon. P. 6—15.

[276] Онуфриев В. Условия, тормозящие… С. 6—16; другие высказывания Еремеевой см. в кн.: Труды Первого Всероссийского сельскохозяйственного съезда… Т. 2. С. 141–148.

[277] Дэвид Дэрроу показывает, что статистики постепенно уходили от изучения общины и всецело фокусировались на отдельном крестьянском хозяйстве в: Darrow D. The Politics of Numbers… P. 232–256. Фрэнк в своей книге «Confronting the Domestic Other…» изучает образ общего вырождения крестьянства с точки зрения его русских просветителей. '

[278] Вот лишь два примера из многих — работы К.А. Мацеевича в «Вестнике сельского хозяйства» (1913. № 40. С. 4–8) и М. Ратнера, эсеровского экономиста, который недвусмысленно отрекся от идей Воронцова и Даниельсона: Ратнер М. К вопросу об экономической эволюции России // Русское богатство. 1899. № 8. С. 52; и № 9. С. 246.

[279] Об идеях распыления и изоляции в представлениях сторонников земельной реформы в России см.: Pallot J. The Stolypin Land Reform as Administrative Utopia (доклад, представленный на конференции по трансформациям в России в XIX и XX вв., прошедшей в Нью-Дели в 1996 г.).

[280] Краинский В.В. Община и кооперация… С. 7, 142–143; Макаров Н.П. Крестьянское кооперативное движение… С. 98—103.

[281] Чаянов А.В. Участковая агрономия… С. 65–69.

[282] Кооперативная деятельность земских агрономов / Сост. В.В. Хижняков… С. 49; ЦИАМ. Ф. 184 (Московская земская управа). Оп. 4. Д. 251. Л. 1–2.

[283] На очереди //Агрономический журнал. 1914. № 1. С. 11.

[284] О государственных специалистах, агрономах и гидротехниках см.: Известия ГУЗиЗ. 1910. № 11. С. 268–271; № 13. С. 338 и далее; 1912. № 4. С. 76–78;

[285] Что касается агрономов Юга России, стоит сравнить предложение Л.П. Сокальского о поддержке индивидуализации с фактически принятой резолюцией, оба варианта (См.: Труды Областного съезда представителей земств… Т. 3. С. 637–649; и Т. 4. С. 18–19), и дебаты в Харьковском сельскохозяйственном обществе, опубликованные в журнале «Земское дело» (1910. № 10.С. 762–763).