Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Даже С. Маслов, выступавший против применения залоговой системы в сельскохозяйственном кредите, признал, что данный исход, видимо, неотвратим, но настаивал, чтобы любые меры по введению и функционированию подобной системы полностью оставались в руках государства. Он предостерегал против возникновения реальной «земельной спекуляции», которая приведет к повышению земельных цен, усилит богатое меньшинство деревни, да еще и отдаст беспомощных крестьян на расправу жестоким «коммерческим банкам». «Удержать такие участки от спекулятивной скупки — очередная задача экономической политики». Основным вопросом для Маслова было не то, имеет ли государство право монополизировать залоговую систему и кредит, а сама природа правящего режима. При существующем «партийном» и «политическом» деспотизме правительственной власти официальное введение залога крестьянских земель предоставит слишком большую власть в руки неподходящего правительства. В конце концов, при существовавшем в стране режиме во властных структурах преобладали представители дворянского землевладения, и правительство было не в состоянии основываться на твердом «научном» базисе и заботиться об интересах «всего народа»[317].

Ни один из этих авторов не называл себя адвокатом «капитализма» — напротив, немало копий было сломано кооператорами, земцами, дворянами и чиновниками, выяснявшими, кто из них наименее «капиталист». В то время как правительственные агенты в Вологде объявили, что они уже устраняют торговцев из кооперативной системы, местные агрономы и кооператоры требовали, чтобы правительственные инструкторы были призваны «к ответу» за «криминальную» практику систематических продаж крестьянской продукции частным оптовым торговцам. Те же критики правительства обвиняли в «капитализме» всех лиц, причастных к продаже кооперативной продукции одному вологодскому оптовику. Профессионалы и правительственные агенты, в свою очередь, обличали земства в поддержке «капитализма», так как те позволяли кооперативам в некоторых районах торговать с частными посредниками[318].

В 1912 г. независимые теоретики основали Московский народный банк, как реальную альтернативу «капиталистическим» подходам к аграрному кредиту, который обслуживал только кооперативы; на них тотчас обрушился шквал критики со стороны государства и земских деятелей, которые восприняли это как вызов. Как только банк начал пополнять свои капиталы продажей собственных акций (исключительно кооперативам), он незамедлительно был обвинен оппонентами в «капитализме» и распространении капиталистических порядков[319]. Наиболее едкая и обличительная критика исходила от В.Ф. Пекарского; в частности, на Съезде деятелей по мелкому кредиту в 1912 г. он заявил: «Вот это опасно… Я не верю в идиллию кооперации, где в кооперативной овчарне будут мирно жить волки капитализма. Я скажу — timeo Danaos et dona ferentes[320] — боюсь капиталистов даже несущих вклады в кооперативный банк!… Московский банк, быть может, по составу кооперативен, но по юридической и экономической форме — капиталистический акционерный банк»[321]. Защита «кооперативной овчарни» зафиксировала суть важнейшей проблемы для столь многих критиков кооперативной системы: капитализм есть форма хищнической экономической эксплуатации, которая не должна осуществляться на практике ни над крестьянами, ни самими крестьянами.

5. Граждане при старом режиме

«Только агроном» — вот какова была основная идея подобных профессионалов на местах. Подчеркивание роли агронома было не просто подтверждением его власти над крестьянами — значительная часть литературы по этой теме вообще не касалась напрямую крестьянства и тем более не предназначалась для него. Этот тезис стал частью давно продолжавшейся дискуссии с другими группами образованного общества по крестьянскому вопросу, причем в этом контексте крестьянство оказывалось своего рода спорной территорией, порождавшей различные претензии на легитимность. Отсюда ритуальные и на первый взгляд противоречивые заклинания с целью вызвать крестьянскую «самодеятельность», исходившие от всех вовлеченных в процесс реформ образованных групп? — но они лишь подтверждали неспособность крестьян действовать независимо. Однако зачастую эти обращения адресовались этими группами друг другу, а не крестьянам, поскольку последних считали не способными внятно выражать свои собственные интересы. Дворяне-земцы обвиняли агрономов в нарушении крестьянской самостоятельности и защищали свое право контролировать весь процесс аграрного реформирования: в качестве людей, знающих толк в сельском хозяйстве и местном управлении, они старались назначить в правления кооперативов дворян-землевладельцев, а не агрономов. Государственные чиновники сохраняли контроль над распределением бюджетных средств, не позволяя земцам-дворянам и специалистам превратить кооперативы в сеть филиалов земств, и защищали права крестьян «самодействовать» под руководством благожелательного государства[322]. Профессионалы также всегда страстно защищали принципиальную независимость крестьян, подчеркивая их умение рассчитывать только на свои силы, которые только профессионал-практик может выявить и защитить[323]. Как заявлял агроном Журомский, требуя доступа ко всем кооперативам на своем участке, вопрос не в том, нуждаются ли крестьяне в надзоре образованных чужаков, а в том, кто и с какой целью его осуществляет. Сам он настаивал на том, чтобы дать «агроному силы, чтобы защитить население от врагов, сосущих его кровь»[324].

Кооператоры были далеки от того, чтобы ввязываться в дискуссии о «государстве и обществе», так вдохновлявшие предыдущее поколение общественных деятелей; чаще они требовали, чтобы государство больше поддерживало их профессиональную миссию и позволяло им проявить себя именно как составную часть обновленного государства[325]. Подтверждением тому может служить ответ профессионалов общественному деятелю 1890-х гг. В.Ф. Тотомиан-цу, который обвинил надменную государственную власть в удушении «общества» и «общественной инициативы». В своем основном докладе Всероссийскому кооперативному съезду 1908 г. Тотомианц требовал от бюрократии: «Оставьте нас в покое!» и призывал кооператоров отказаться от государственного финансирования, которое может превратить кооперативы в государственные попечительства о бедных. Кооператор и экономист А.А. Николаев отклонил этот лозунг как пустые слова, характерным для ученых его направления образом, — он возразил: «Напротив того, если кооперация с точки зрения трудового народа представляет из себя прогрессивное и важное явление, то трудовой народ имеет право не на то, чтобы государство оставило кооперацию в покое, а на то, чтобы оно оказывало ей путем законодательства и путем своей экономической политики всяческую поддержку»[326]. Как отметил специалист по кооперативам Московского земства Хижняков: «Я не принадлежу к тем, кто вообще отрицает полезность деятельности государственной организации мелкого кредита в области непосредственного обслуживания кредитных кооперативов… И я лично считаю большим и хорошим то дело, которое создало в виде 6000 кооперативных кредитных учреждений Управление по делам мелкого кредита»[327]. Экономист Катаев подчеркивал, что кооперативное движение стало расширяться, как только правительство начало после 1904 г. вкладывать в него денежные средства, хотя кооперативам все же требовалось еще больше: «Дело совершенно ясно: без государственного кредита наша кредитная кооперация обойтись (по крайней мере, пока) не может»[328]. А кооператор из Бессарабии Б.Г. Вольфен-зон высмеял Тотомианца и его единомышленников-народников, обвинив их в двуличности: «Я не вижу никакого повода в ссылках на такие красивые слова, как “самодеятельность”, “кооперативные принципы” и т. п., когда речь идет об увеличении и облегчении кредита учреждениям мелкого кредита из Государственного банка или государственных сберегательных касс». Он утверждал, что проблема заключается не в крестьянской автономии, а в том, кто будет иметь решающее влияние в самом кооперативном движении[329].

Основным для всех этих ораторов был скорее вопрос о правящем режиме и характере существующего государства, чем о государстве как таковом; сутью вопроса стало: кто имеет право определять приоритеты государственной политики и на какой основе. Отправной точкой дискуссии для многих агрономов оказался тот факт, что они — опытные специалисты, вооруженные научными знаниями, — вынуждены были подчиняться системе, основанной на преимуществах по праву рождения и социального происхождения, а не на профессионализме и успешности. Из-за этого «третий элемент» в земствах подавлялся дворянами-землевладельцами; на государственной службе дворянское происхождение было основой продвижения или получения желаемой награды; наконец, именно эти причины выступали в качестве характерных черт самодержавия, которое признавало права рождения и социальной принадлежности гораздо охотнее, чем компетентность. Поэтому агрономы открыто протестовали против того, что их научный авторитет не подкреплен правом принятия политических решений. Хотя дворянство явно преобладало в центральном правительстве, органах местного управления и самоуправления, оно доказало свою неспособность выполнять насущные государственные задачи; только профессионалы, по их же словам, могли предложить деловую программу осуществления действительно реальных перемен[330].

Агрономы приберегли свою самую едкую критику для дворянского землевладения и самого дворянства — этого «уходящего» и «упадочного» сословия, воплощавшего старый режим и упрямо цеплявшегося за власть, но уже не обладавшего необходимым авторитетом, чтобы эту власть оправдать и узаконить. Агроном Гри-горовский признавал, что «третий земский элемент» на практике «также не имеет непосредственной связи с внутренней жизнью деревни, по происхождению, личным связям, образу жизни, также удаленному от нее». Но если профессиональный агроном был способен «благодаря своей научной и практической подготовке, своему опыту и знаниям улавливать новые факты и явления местной жизни, понимать и усваивать новые задачи, вырастающие в процессе хозяйственного и культурного перерождения деревни, то земские руководящие элементы лишены и этой возможности, ибо знание так же плохо представлено в современном земстве, как и население, земля или капитал». Упадок дворянского землевладения в численном выражении резко усилился после 1905 г. по причине «крестьянофобии», массовой распродажи поместий и бегства из деревни. Это даже привело к «земскому безлюдью», то есть мест для выборщиков и гласных оказалось больше, чем землевладельцев, имеющих законное право их занимать. Вместо того чтобы в соответствии с веяниями времени приобретать необходимые профессиональные навыки и делать карьеру на основе собственной компетентности, дворянство продолжало использовать насилие, личные связи и крючкотворство, чтобы поддерживать свой статус и влияние[331].

Дворянское землевладение нанесло профессионалам ответный удар посредством избрания репрессивных земских управ и собраний, ознаменовавших начало «земской реакции», которая последовала сразу за событиями 1905 г. Но новые земские управы неожиданно стали пытаться проводить интересы не столь «многообещающих элементов местной жизни», предоставив инициативу усердно поносимому «третьему элементу»; а из-за отсутствия ясного понимания того, в каком направлении нужно вести работу, земства снова стали подчиняться влиянию специалистов. Действительно, «земская реакция» была необоснованна, поскольку дворяне не могли обойтись без местных работников: новые земские управы стали увольнять агрономов, обвиненных в соучастии в крестьянских волнениях 1905 г., но местные агрономические организации вынуждали земства восстанавливать уволенных на работе. Избавившись от агрономов в 1905–1907 гг., земские управы вынуждены были к 1914 г. нанять их в 20 раз больше. Управы назначали «реакционных» уездных профессионалов для реализации определенной политики, но все подчиненные им местные агрономы бойкотировали «реакционеров» до тех пор, пока тех не сменяли. Даже идея широкого найма специалистов, подсказанная теоретиками, реализовывалась, в конце концов, из совсем иных побуждений: телеграмма П.А. Столыпина 1908 г., соблазнившая многих неправдоподобно огромными субсидиями, вынудила увеличить местные расходы на эти цели. Сыграло свою роль и страстное желание из опасения новой революции успокоить землепашцев и сделать хотя бы что-нибудь для предотвращения нового конфликта в русской деревне; а ведь еще присутствовало и неотступное желание «не отстать» от других земств[332].

Агрономическая литература описывала дворянство как слабое, искусственно поддерживаемое сословие, которое легко можно принудить к сдаче на милость компетентных профессионалов. Утверждалось, что бессилие этого сословия, его полная неспособность к экономической активности настолько очевидны, что его влияние более не должно определять общий порядок и систему аграрной политики государства. Разработка и проведение политического курса, как утверждали агрономы, de facto были уже в руках профессионалов, активно работавших в этом направлении посредством своих съездов и совещаний. Ни для кого не секрет, что авторами резолюций земских собраний были именно участковые агрономы, большинство же гласных в этих собраниях оказывалось не в состоянии даже просто понять эти резолюции. Земское дворянство выступало в лучшем случае как докучливый и все портящий посторонний, вмешивающийся в дела профессионального работника. «Невежественные» земские собрания одобряли доклады профессионалов без обсуждения и действительного понимания того, что именно они санкционируют; а по причине отсутствия ясной концепции своих действий те же собрания позже отменяли свои решения или принимали противоречащие им резолюции. Попытки некоторых земских собраний учреждать кооперативы совместно с дворянством, чтобы пристроить представителей последнего на теплые места в новой системе, были встречены агрономической прессой сухими замечаниями о том, что дворяне привыкли видеть крестьян только из окна карет и вряд ли собирались знакомиться с ними ближе; не могли не смутить и напоминания о том, что агрономы и «третий элемент», которые уже учредили кооперативы в качестве земских агентов, «конечно не имеют решительно никаких оснований защищать и проводить интересы аграриев», преобладавших в земских собраниях[333].

Периодически появлявшиеся в печати перечисления случаев проявления земствами своей некомпетентности часто сопровождались ссылками на крестьянское невежество, тем самым способствуя созданию мифа о том, что вакуум власти на местах в состоянии заполнить только агрономы. В официальной истории Вологодского сельскохозяйственного общества его основатели (два агронома-историка) выводили свое происхождение из ошибок дворян-землевладельцев и «инертности» крестьян, оставивших все «поле деятельности» открытым для профессиональных кооператоров. Также с удовлетворением отмечалось, что артели, основанные при имениях землевладельцев, — слабая попытка создать нечто, объединяющее интересы дворян и крестьян, — провалились, поскольку интересы этих двух сословий несовместимы, а дворянство совершенно некомпетентно; с другой стороны, если предоставить эти артельные учреждения исключительно крестьянам, это приведет к бедствиям и массовым разорениям, что и произошло в 1870—1880-х гг. Вологодское общество сельского хозяйства, напротив, находится под управлением агрономов и опытных кооперативных инструкторов. Как писали авторы данного труда, северное кооперативное движение «не было обязано своим появлением на свет самодеятельности ни крестьян, ни землевладельцев». Если основатели Вологодского общества и были столь же «чужды крестьянам», они все равно являлись представителями прогресса, ставили себя выше узкоклассовых интересов и работали «для крестьян и за них»[334].

Поскольку дворянство лишилось своего влияния в деревне, кооператор оказался новой авторитетной фигурой, связанной с крестьянством. Отсюда и исключительная символическая важность Всероссийских съездов — кооперативного и сельскохозяйственного, — проходивших в Киеве в 1913 г. Издатели «Агрономического журнала» охарактеризовали эти мероприятия как две счастливые встречи между «трудовыми массами» и профессионалами, при том что дворянство было слишком невежественно, чтобы присоединиться к ним. Многие землевладельцы в это же время также находились в Киеве и присутствовали на торжественном открытии памятника П.А. Столыпину, но «рискнуть на публичное выявление своих домогательств, публичную защиту правоты их, полагаясь лишь на силу логики без поддержки полицейских аргументов — у них не хватает ни силы ни талантов… Те общественные элементы, которые по своему собственному, довольно-таки нескромному представлению являются носителями высшей земледельческой культуры, по-видимому настолько бедны мыслью и творчеством, что вся положительная культурная работа идет мимо них»[335].

Кооперативы, эти отличные «школы гражданского общества», предназначенные для воспитания крестьян под управлением многотысячной армии интеллигентных людей, были призваны заполнить вакуум местного управления и социального руководства, но при отсутствии систематической реформы это оказывалось всего лишь паллиативом. Гораздо важнее было, чтобы профессионалы принимали участие в работе местного самоуправления в качестве избирателей, выборщиков и членов земских управ. Отсутствие властных полномочий, соразмерных с их компетентностью, было «унизительно» и «оскорбительно» для профессионалов, превращало их в наемных рабочих, простых исполнителей распоряжений «некомпетентных» и «малообразованных» земских гласных. Инспекторы мелкого кредита подобным же образом жаловались на необходимость подчиняться чиновникам Государственного банка — хорошим людям, которые не знали, как нужно правильно действовать, из-за недостатка научно-теоретической подготовки и отсутствия опыта практической работы. Хотя голос инспектора был решающим в губернских кредитных комитетах, которые и выдавали ссуды кооперативам, они не назначались ex officio и собирались только по специальным приглашениям[336].

Старая система прав по рождению и различных привилегий имела важное значение и для правительства империи. Действительно, правительство финансировало кооперативы и положило начало существованию общественной агрономии при помощи субсидий, но это произошло только из-за плачевного положения крестьянства, ставшего опасным и для самого режима; эти меры были навязаны правительству, которое все еще продолжало руководствоваться при принятии решений «классовым характером» правящих сфер. Похвальная активность соответствующих министерств проявилась лишь в том, что они обновили и пополнили свои штаты агрономами и стали усиленно финансировать кооперативы, а не в том, что система изменилась по существу. Как писал агроном А.И. Левицкий в 1913 г.: «Острая политическая борьба в стране далеко еще не привела к установлению нормальных взаимоотношений между правительством и обществом, а антитеза “мы и они” не потеряла еще своего жгучего, острого и вполне реального значения». При наличии земских начальников, губернаторов и местного дворянства, сохранявших немалую власть над профессионалами, последние становились жертвами режима в целом, даже когда отдельные представители власти были деятельны или благожелательны. Отсюда и вытекало требование, постоянно фигурировавшее в резких отчетах специалистов с мест своим нанимателям и звучавшее на официальных собраниях, — о том, что эти самые наниматели должны быть отстранены от процесса принятия решений в сельскохозяйственных и кооперативных делах во имя формального и официального признания власти профессионалов в этих сферах деятельности. По крайней мере, с этой целью агроном вполне мог солидаризироваться со своим товарищем по несчастью, не имеющим никаких привилегий, призывая к «союзу» со своим «униженным и оскорбленным братом, крестьянином»[337].

Но если подобные протесты обретали привкус политической оппозиционности, то кооператоры сразу же со всей осторожностью спешили дистанцироваться от всякой партийности. Как и многие другие профессионалы, агрономы под влиянием событий 1905 г. отступили на позиции «объективной науки», чтобы вскрыть «правду» в условиях развала и политического банкротства системы управления. С точки зрения издателей «Агрономического журнала», именно ошибки либерального движения привели к катастрофе 1905 г., выпустившей на волю хаотическое и неуправляемое движение отсталого крестьянства, — а оно уже угрожало не только старому порядку, но и «культуре» и «цивилизации» как таковым. Последствием этого и стали «тьма реакции», исповедуемая сторонниками старого режима, и «апатия» потенциальных оппозиционеров. Но если никакая политическая партия не может выражать интересы крестьянства, «апатия» может расцениваться как «здоровая беспартийность» и «европеизация политической жизни», уходящая от узкоклассовых и партийных платформ и концентрирующаяся на «позитивной культурной работе». Как выразился агроном Б. Давидович: «Для правильной оценки действительности здесь одинаково неуместны ни розовые очки официальных аграр-политиков, ни темные очки оппозиционных публицистов…», но необходимо «беспристрастное, беспартийное исследование»[338].

Однако, как высказался А.А. Николаев, «непартийность и аполитичность есть две разных вещи», хотя многие современники использовали эти понятия как синонимы. К.С. Ашин настаивал на том, что «общественно-агрономическая работа» среди «отсталых крестьян» «должна быть свободна от политики, от привнесения в нее элементов партийной борьбы», но агрономы и профессионалы по-прежнему нуждаются в подходящих «условиях свободной политической жизни, в условиях правовых гарантий общественной деятельности». Всероссийские кооперативный и сельскохозяйственный съезды 1913 г., — писал один из их делегатов, — избегали выдвигать ясные политические лозунги, но «всей душой», самим своим существованием, колоссальным ростом общественной работы протестовали против того, что происходило в деревне. Агрономы на Сельскохозяйственном съезде были и должны были быть вполне определенно «политичными», когда потребовали полного осуществления положений Манифеста 1905 г. (результат усилий в том числе и «партийного» либерального движения, которое они неустанно поносили). Дело в том, что обещанная в Манифесте свобода союзов позволяла им учреждать кооперативные и свои собственные профессиональные союзы и свободно влиять на их членов и широкую аудиторию без постороннего вмешательства, а это усиливало их позиции как реальных представителей всего народа и конкретных социальных групп. Юрий Соколовский четко изложил то понимание свободы, которое сложилось в его уме: чтобы учить крестьян, агрономам нужна «свобода действий» для оказания влияния на крестьянскую массу при помощи законной власти и авторитета. Как заявил Сельскохозяйственному съезду К.А. Ма-цеевич: «Мы, агрономы, как профессиональные работники не призваны. Мы призваны как отвлекатели социальных требований крестьянства. На этом съезде я достаточно доказал свою аполитичность, но когда дело идет об условиях агрономической работы, мы должны сказать о том, в каких условиях мы работаем». В борьбе против старого порядка оратор умолял других оппонентов «аграриев» — промышленников, которые собрались в Нижнем Новгороде, — требовать выполнения положений Манифеста 17 октября, ибо сельскохозяйственный «съезд не выполнит свой долг, если не присоединит свой голос к требованиям представителей торгово-промышленной России»[339]. Видимо, в очередной раз подтверждалось то положение, что капитализм был приемлем для профессионалов лишь до того момента, пока он не начинал затрагивать крестьян.

Алексей Фортунатов в 1913 г. писал, что агрономы вынуждены работать в системе, которая наняла их как «ученых» и «учителей», но не давала им возможности играть роль граждан — первых граждан внутри системы, признававшей только подданных. Именно признание за профессионалами их роли в гражданском обществе (наряду с организацией долгожданной встречи агронома с массами) стояло на первом месте для «Агрономического журнала»; даже факт баллотировки одного из агрономов в IV Государственную Думу в 1912 г. становился для его коллег профессиональной cause celebre. Вычеркнутый из всех списков, уволенный с работы и преследуемый местными властями агроном оказывался очевидно изолирован от народа и не мог играть роль представителя и «руководителя» крестьян. Естественно, сельскохозяйственные специалисты отделяли свои политические взгляды от науки «совершенно сознательно», но ведь они стояли на страже «блага всего населения», они были «гражданами», и на них «кроме общей ответственности» лежала еще «особая специальная в области той общественно-профессиональной деятельности, для успеха которой только они одни и могут работать». И поскольку агрономы были не только не «людьми из народа», но еще и оказывались культурно и социально «изолированной» группой в деревне, они нуждались в такой политической системе, которая бы подтвердила и узаконила их власть над крестьянами, их роль «лидеров и руководителей». Без такого подтверждения своих полномочий приходилось то и дело натыкаться на произвол и незаконные действия властей — земских начальников, чиновников и земского дворянства[340].

Агроном Дьяков писал, что отношение к проблеме гражданственности являлось фундаментальным отличительным признаком агронома, с одной стороны, и дворянства с чиновничеством — с другой; последние были согласны оставить крестьянство прозябать в отсталости, тогда как агрономы стремились его изменить, а если это не получится, то хотя бы направлять крестьян и «руководить» ими. Пока правительство сосредоточивало внимание на землеустройстве, земства продолжали настаивать лишь на небольших технических усовершенствованиях, а политические партии забрасывали различными лозунгами власти и друг друга, агрономы были вовлечены в «малые дела» и «реальную культурную работу», прививая «гражданственность и самосознание». Как кратко резюмировал один автор, пока другие спорили, агроном думал о долгосрочных перспективах и интересах всего государства, действовал в качестве «общественно активного гражданина» и закладывал основы нового «государства» и новой «нации» — ибо, вовлекая крестьян в кооперативы и способствуя пробуждению в их среде массового «сознания», он формировал членов новой социально-политической структуры. И.П. Матвеев отмечал, что, в конце концов, если посмотреть на проблему шире, то высшей формой развития кооператива является государство, а агроном и есть его носитель[341].

«Гражданственность» также определяла главное различие между агрономом и крестьянином. Как утверждал один автор, это было «особой миссией» и плохим предзнаменованием для специалиста в связи с началом летом 1914 г. Первой мировой войны, ибо в это время «тяжелых испытаний» агроном как «гражданин» должен был руководить «сонным» крестьянством. Несмотря на десять лет культурной работы, огромный количественный рост кооперативного движения оставался не признаком роста «сознательности», а всего лишь симптомом острой нужды в дешевом кредите. Если в Германии кооперативное движение было плодом всенародных раздумий и «самосознания», русские кооперативы оказались порождением «правительственного распоряжения» в условиях, когда «народное сознание спит». Один из авторов вопрошал: разве не печально, что сами русские крестьяне на недавних кооперативных съездах просили председательствующего запретить всем им пить, тем самым демонстрируя и отсутствие «культуры», и свою зависимость от «хозяев», тогда как немецкий крестьянин с началом войны просто перестал пить? Немногие образованные русские теперь стремятся бороться с барской опекой и народной темнотой, большинство же предпочло оставить крестьян в стороне, обособленными, а самих себя наделить властью, пусть и не стесненной неудобными законами. Исключение, конечно, составляли лишь агрономы: «И вот является общественная агрономия, священный долг и обязанность которой — пробудить крестьянскую мысль, дать крестьянину понять, к чему ведет его судьба». Действительно, профессионалы встречались с сопротивлением со стороны крестьян, которые несознательно относились к «прогрессу», так что им пришлось удвоить свои усилия, несмотря на отсталость крестьянства: «Чужда и непонятна эта работа видимо потому, что еще не везде в русском обывателе проснулся чуткий и сознательный ко всем переживаниям своего народа гражданин»[342].

Вот что имелось в виду под гражданственностью в рамках старого сословного строя, при котором это потенциально инклюзивное понятие поглощалось дискурсом обособленности и становилось тем отличительным признаком, который, в представлении профессионалов, отделял их от остального населения империи. Реорганизация крестьянства и перестройка системы власти не подразумевала всеобщего вхождения в гражданское пространство. Понятие «гражданственности» скорее постулировало то, что население не готово к соучастию в общественной жизни, обозначая различие, а не потенциальную общность, но никак не могло служить необходимым основанием будущей интеграции крестьянства в жизнь всего общества[343]. В самом сердце агрономической программы был заложен взрывоопасный конфликт, а именно — задача изменения человека путем «внушения» и «насаждения» гражданского и общественного сознания, наряду с признанием безнадежной отсталости населения. Это противоречие побуждало «руководить», вести, направлять, а не «надзирать», к чему традиционно больше склонялись чиновники и земское дворянство.

Поразительны постоянные параллели этой ситуации с европейской колониальной системой управления. В обоих случаях понятие прогресса использовалось для того, чтобы представить население несознательным, неспособным к усвоению нового и к участию в собственном развитии; в обоих случаях такие утверждения лишали население гражданской и политической легитимности.[344]. Столь же типичен образ хаоса, институционального и социального вырождения, которые требуют вмешательства внешней силы и власти, как вакуум требует заполнения. Проблема российских профессионалов еще более напоминает подобные трудности местных колониальных элит: налицо узурпация языка прогресса и просвещения в качестве легитимизирующей опоры, с тем чтобы бросить вызов существующим властям, в то же время претендуя на право управлять «нашим отсталым народом»[345].

К тому же контраст с цивилизаторскими движениями в других европейских странах здесь весьма ощутим, несмотря на все традиционные ссылки на отсталость и варварство крестьян во многих странах Европы, включающие Россию в общеевропейский цивилизационный дискурс. Но европейские движения происходили в контексте мобилизации сословного общества в единую политическую нацию. Такое представление о нации не обязательно имело вид этнонационализма, но подразумевало расширяющееся пространство для гражданского соучастия и мобилизации. Именно этот аспект начисто отсутствовал в работах российских интеллигентов-профессионалов того периода. Предположение, что крестьяне не соответствуют заданным стандартам гражданственности, самостоятельности, прогресса и рациональности, породило не только идею динамичной трансформации крестьянства, но и зачастую подтверждало дискурсивное воплощение их в образе касты. Отсюда же проистекало и оправдание постоянного присутствия в крестьянской среде администрации, действующей почти как иностранная — «как бы со стороны»[346].

Глава V

КАК КРЕСТЬЯН ДЕЛАЛИ ОТСТАЛЫМИ. 1900—1914

К 1914 г. массовое кооперативное движение втянуло в свою орбиту уже более четверти всех крестьянских хозяйств Российской империи. Для современников, а потом и историков именно с данного времени это движение стало массовым и, следовательно, значительным; многие авторы сразу увидели в нем новую форму социальной организации, отрицающую собой экономический застой старого режима и развивающуюся в обход сословной системы[347]. Однако в некоторых отношениях кооперативное движение отражало ту самую сословность, которую кооперативы должны были отвергать как принцип социальной организации, а также иные признаки, типичные для старого режима. Новая социологическая классификация населения — по роду занятий и социально-экономическим функциям, а не по признакам принадлежности к сословию — оказалась вполне совместимой с сословной обособленностью, которая всегда была связана с кастовостью, за последней стояло намерение отделить различные слои сельского населения друг от друга посредством властного вмешательства, так и основополагающей дихотомией образованного и развитого управленца и трудящегося крестьянина. Связанные с этим обещания основать новую власть на рациональности и науке дополнительно укрепили и без того еще жизнеспособную политическую культуру самодержавия. Для этого была использована презумпция неправоспособности управляемого населения, так как сопутствующее ей утверждение о том, что крестьяне неразумны и нерациональны, исключало их из числа тех групп, которые в принципе могли участвовать в создании нового общества.

Такая позиция складывалась из умозаключений, начинавшихся и заканчивавшихся «отсталостью» — в ней видели одновременно причину и следствие всех крестьянских бед. Именно отсталость породила тип кооперативного активиста, ею было легко объяснить, почему крестьяне не способны воспринимать предложенные им здравые идеи, и она же делала обязательными постоянный внешний надзор и руководство со стороны властей. Эти причины также объясняли и предопределяли практическое развитие кооперативного движения на местном уровне. Десятилетиями в теоретических исследованиях, учебных и политических правительственных программах утверждалось, что сельские учреждения нерациональны и находятся в процессе разложения; соответственно и профессионалы относились к сельским обществам как хаотичным и иррациональным, игнорируя тот очевидный факт, что деревня имела свою внутреннюю логику развития. Утвердившись в мысли, что социально-экономическое расслоение есть объективная реальность, профессионалы появлялись на селе, ожидая найти там четко определенные и противостоящие друг другу классы — ведь вездесущие ссылки на эксплуатацию человека человеком давно нацелили их на поиск эксплуататоров и эксплуатируемых где только возможно. Сельские сословные власти считались защитниками крестьянской обособленности, явно заинтересованными в том, чтобы удерживать мужиков в рамках устаревшей социальной структуры, и изолирующими их от компетентного влияния новоявленных лидеров-профессионалов. Изобиловавшие в официальной и специальной литературе обещания избавить деревню от подобных деятелей (а то и целых «классов») непосредственно отражались на работе профессионалов, которые активно пытались убрать все неугодные им факторы из жизни новых кооперативных общностей. Если само «трудовое крестьянство» было не в состоянии распознать своих врагов, не принимало разделения на нужные классы, а иногда и сопротивлялось местным агентам и активистам, это объясняли крестьянской «темнотой» и зависимостью от их «врагов». В результате понятие «отсталость» описывало полный круг и превращалось в самодостаточную идеологему.

Вследствие отсутствия норм, в соответствии с которыми можно было бы выстраивать свою деятельность и оправдывать свое поведение, у рядовых членов почти не оставалось механизмов, обеспечивающих последовательную деятельность кооперативов. Залог недвижимости — наиболее очевидный механизм дисципли-нирования деловой активности и упрочения экономических связей в начале XX в. — был исключен в контексте более широкого дискурса, согласно которому крестьяне, получившие власть над другими крестьянами, представали безнадежно инфантильными и склонными к разрушению и подавлению. Система, которая была призвана сменить этот порядок, игнорировала собственность и богатство. Предполагалось, что она будет моральной и этической и позволит профессионалу проникать в деревню и вскрывать удручающее положение, как выразился один из них, «всего хозяйства» «со всеми его достоинствами и недостатками, умственными и нравственными», внося туда новые отношения, «основанные на взаимном доверии, в основу которого кладется не имущество, а личность»[348]. Проблема состояла в том, что кооперативы — учреждения в основном экономические по функции — лишались возможности категоризировать и исследовать индивидуальное хозяйство в экономическом отношении. Чтобы сладить с этими новыми учреждениями, их члены применяли принципы и общественные формы, давно знакомые крестьянам, но неприемлемые для профессионалов: сословность, мир, родственные связи, опеку «по знакомству» и явную коррупцию[349]. Местные агенты-профессионалы и творцы политики ссылались на это для подтверждения крестьянской «отсталости»; они старались обойти, ослабить и окончательно дискредитировать альтернативные новым порядкам обычаи, поскольку видели в них симптомы конкурирующих и нерациональных общностей, а то и альтернативных властных структур. В конечном счете выходило, что слаженную работу учреждений могли обеспечить только специалисты, располагающие административной и полицейской властью и действующие при помощи тех или иных интерпретаций права — хотя порою они сами между собой расходились в этих трактовках. Если эти деятели становились носителями произвола, то в основном потому, что их власть и влияние были изъяты из более широкой идеологии или из той системы, в которой члены кооперативов сами могли участвовать в качестве легитимных действующих лиц.

Ничего удивительного, что появлявшиеся на свет учреждения оказались недостаточно экономически и социально прочными для организации новой общности. Их отличали частые банкротства, редкий созыв собраний, отсутствие связи между правлениями и рядовым составом и безучастное отношение членов к делам товарищества. Неудивительно также, что новоявленные кооператоры были склонны поступать в соответствии с тем образом непоследовательности, хаоса и иррациональности, который осуждался многими группами образованного общества, что делало «отсталость» не только самодостаточным, но и самореализующимся фактором. В условиях, когда крестьянам постоянно твердили, что они слишком безответственны, чтобы отвечать за свои поступки, и слишком невежественны, чтобы понять цели создания новых учреждений, члены кооперативов быстро становились весьма непонятливыми. Они имели возможность опереться на массу стереотипов и прикрыться целым набором тропов о крестьянской темноте, бедности, забитости и рабстве; с помощью всего этого можно было избежать выполнения законных обязательств члена кооператива. В этом смысле общее противопоставление «прогресс — отсталость» не только сокращало возможности для понимания крестьянского населения некрестьянами, но и сужало круг тех действий, которыми крестьяне-кооператоры реально могли воспользоваться. Данная дихотомия была весьма эффективна, так как снабжала сельское население всегда готовыми к употреблению правилами поведения для создания нужного представления о себе и своих соседях в головах приезжающих в деревню профессионалов[350].

1. «Живые цифры»: статистика и ее социальное значение

Статистические данные по аграрным кооперативам впечатляют, но эти цифры и комментарии к ним уходят корнями в более широкий культурный и политический контекст. Как выразился в одном статистическом исследовании агроном В. Вельский: «Скажут — мертвые цифры; бледные, будничные факты. Нет — не мертвые цифры. Цифры — символы жизни. Это “живые цифры”. Это — жизнь, это — люди, это их борьба за общественные идеалы»[351]. В общем контексте жизни России начала XX в. исследователи использовали статистику кооперативного движения для подкрепления двух, по-видимому, противоположных утверждений. С одной стороны, практически все кооперативы бедны, а потому нежизнеспособны без посторонней помощи и внешнего управления; с другой — они обладают финансовой стабильностью и являются весьма многообещающими учреждениями, но только при надлежащем руководстве и соответствующей помощи. Связующим звеном между этими двумя точками зрения служили те авторы, которые старались доказать свою собственную огромную значимость для выживания всего кооперативного движения.

В результате довольно разнообразное по своим экономическим формам кооперативное движение представлялось достаточно унифицированным в виде некоей статистической конструкции и в конечном счете культурного явления. И корни этой унификации в том, что русское крестьянство было единообразно обособленным от образованных слоев. Но, прочитанные по-другому, те же самые цифры открывают серьезные региональные различия. Эти местные особенности имеют решающее значение для характеристики условий, способствовавших экономическим переменам в русской деревне. Они подкрепляют и без того распространенное в историографии мнение, что экономические проблемы развития деревни в значительной мере зависят от региональных особенностей[352], а значит, и решения этих проблем также должны быть различными.

[317] Маслов С.Л. Кредитная кооперация и земельный вопрос // Кооперативная жизнь. 1913. № 22. С. 14–18.

[318] Кооперативная жизнь. 1913. № 14/16. С. 35–37; К ответу // Северный хозяин. 1913. № 8. С. 2–6; Вестник мелкого кредита. 1912. № 2. С. 59–60.

[319] О деталях открытия банка см.: Корелин А.П. Сельскохозяйственный кредит… С. 151–152. О более ранних спорах по проекту открытия банка в 1908 г. см.: Первый Всероссийский кооперативный съезд… Ч. 2. С. 5–6, 273–278. О начале развертывания деятельности Банка см.: ЦИАМ. Ф. 255 (Московский народный банк). On. 1. Д. 515. Л. 1—26; Кооперативная жизнь. 1913. № 5/6. С. 65–66.

[320] «Тевкры, не верьте коню: обман в нем некий таится. Чем бы он ни был, страшусь и дары приносящих данайцев» [Вергилий. «Энеида». Пер. С. Ошеро-ва. II. 48–49. — Примеч. переводчика].

[321] Съезд деятелей по мелкому кредиту… Труды. С. 16–17. Столь же едкую критику см.: Второй Всероссийский кооперативный съезд… С. 186–193.

[322] Примеры непосредственных конфликтов между бюрократией и земским дворянством по этим вопросам см.: Журналы совещания земских касс. СПб., 1911. С. 48–50; Известия ГУЗиЗ. 1914. № 42. С. 1015–1016; Вестник мелкого кредита. 1913. № 6. С. 175–177.

[323] Первый Всероссийский кооперативный съезд… Ч. 2. С. 230–232. См. также выступление Садырина в кн.: Съезд деятелей по мелкому кредиту… Труды. С. 15–16. Туган-Барановский М.И. Социальные основы… С. 297.

[324] Журомский К. Агроном и кооперативы… С. 15–16.

[325] О централизации государства см.: Ким Чан Чжин. Государственная власть…

[326] См. основной доклад Тотомианца в кн.: Первый Всероссийский съезд представителей кооперативных учреждений… Труды. Также все это подробно изложено в кн.: Тотомианц В.Ф. Из моих воспоминаний. София, 1943. С. 131; Николаев А.А. Теория… Т. 2. С. 208.

[327] Московский областной съезд деятелей агрономической помощи населению… Ч. 2. С. 94–95, 195–197.

[328] Первый Всероссийский кооперативный съезд… С. 262–270.

[329] Съезд деятелей по мелкому кредиту… Труды. СПб., 1912. С. 66, 93.

[330] Наши задачи // Агрономический журнал. 1913. № 1. С. 3—10.

[331] Григоровский А. На распутье (К современному земскому кризису) // Агрономический журнал. 1913. № 3. С. 3—14.

[332] Шатерников М.Е. Новейшие приемы земской агрономической работы // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 6/7; Внутреннее обозрение // Агрономический журнал. 1913. № 1. С. 135–139, и № 7. С. 107–127; Григоровский А. На распутье… С. 3–8; Онуфриев В. Условия, тормозящие нормальное развитие… С. 6—16. Шлиппе в мемуарах рассказывает о своей тщетной борьбе за назначение предложенного им губернского агронома в 1912–1914 гг.: Bakhmeteff Archive, Shlippe Collection.

[333] Маслов С. По вопросам экономической политики. Два съезда сельского хозяйства // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 15/16; Внутреннее обозрение//Агрономический журнал. 1913. № 1.С. 135–139; Внутреннее обозрение // Агрономический журнал. 1913. № 2. С. 90–91; Шатерников М.Е. Новейшие приемы земской агрономической работы…; Григоровский А. На распутье… С. 3—14; Агрономический журнал. 1913. № 9/10. С. 133–135.

[334] Богданов Б., Боровский В. Маслодельные артели в Вологодской губернии по данным анкеты Вологодского общества сельского хозяйства. Вологда,

[335] Внутреннее обозрение //Агрономический журнал. 1913. № 7. С. 107–127.

[336] Труды съезда инспекторов мелкого кредита… С. 120 и далее; РГИА. Ф. 582. Оп. 6. Д. 514 (Совещание инспекторов мелкого кредита и земских агрономов 1909 г.); Мацеевич КА. Наиболее важные черты… С. 134.

[337] Левицкий А. По поводу возобновления «Земледельческой газеты» (На тему «Мы и они») // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 43. С. 13; Давидович Б. Несколько слов… С. 10–15; РГИА. Ф. 582. Оп. 6. Д. 514. Л. 15–16; и Д. 594 (Совещание инспекторов, земских и правительственных агрономов, Тамбов, 1909); Отчет о состоянии Московского сельскохозяйственного института за 1914 г… Приложение.

[338] Внутреннее обозрение // Агрономический журнал. 1913. № 1. С. 135–145; Давидович Б. Нескольк слов… С. 10–15.

[339] Труды Первого Всероссийского сельскохозяйственного съезда… Т. 2. С. 62, 64; Внутреннее обозрение // Агрономический журнал. 1913. № 7. С. ПО— 111; Ашин К.С. Об агрономических формулах // Агрономический журнал. 1913. № 2. С. 3–9.

[340] Внутреннее обозрение // Агрономический журнал. 1913. № 1. С. 135–145. Именно такого рода бюрократическое вмешательство, относящееся к периоду до 1905 г., внимательно анализируется в работе Нэнси Фриден (Frieden), см. также: Seregny S. Teachers and Rural Cooperatives: The Politics of Education and Professional Identities in Russia, 1908–1914 // Russian Review. Vol. 55, № 4 (1996), особенно P. 571, 579.

[341] Дьяков А.И. В защиту агрономов // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 46. С. 7–9; Фортунатов А.А. О подготовке местного агронома… С. 5—12, 126–127; Ашин К.С. Об агрономических формулах…; Некрепляев И.Я. Кооперативы ли сельскохозяйственные общества? // Вестник сельского хозяйства.

[342] Дьяков А.И. В защиту агрономов // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 46. С. 7–9. Схожую формулировку гражданственности и ее отличия от немецкой см.: Мухин А. Социальное значение кооперации… С. 20.

[343] Об общей дискуссии о «гражданственности» в данном ключе см.: Kotsonis Y. A European Experience: Human Rights and Citizenship in Revolutionary Russia // Human Rights and Revolutions / Ed. by L. Hunt, J. Wasserstrom, and M. Young. N.Y., 1999. О неопределенности в понимании гражданственности в различных исторических условиях см.: Trouillot M.-R. Silencing the Past… Особенно Гл. 3. О столь же важных дискуссиях о гражданственности в 1789 г. см.: Gauchet М. The Rights of Man // A Critical Dictionary of the French Revolution / Ed. by F. Furet and M. Ozoui. Cambridge, Mass., 1989.

[344] О характеристике жителей колоний как «вечных детей» см.: Mamdani М. Citizen and Subject: Contemporary Africa and the Legacy of Late Colonialism. Princeton, 1996. P. 4, 17. Благодарю Лору Энгельштейн за указание на важность именно этой стороны моего анализа. Леопольд Хеймсон и Альфред Рибер провели ту же параллель во взаимоотношениях промышленников и рабочих в Санкт-Петербурге, см.: Rieber A. Merchants and Entrepreneurs… Р. 347, n. 32.

[345] Ранаджит Гуха выступает против утверждения, высказанного в «History of British India» Джеймса Милла (1840), что колониальная администрация всегда исходила из того, что местное население есть tabula rasa, абсолютно разобщено политически и социально, что вынуждает колониальные власти жестко управлять им: Guha R. Dominance without Hegemony: The Colonialist Moment // Subaltern Studies. № 6. Delhi, 1992. P. 286–290. Об усвоении этих идеологий местными элитами субконтинента с целью преобразования собственной власти см.: Prakash G. Writing Post-Orientalist Histories of the Third World: Perspectives from Indian Historiography // Comparative Studies in Society and History. Vol. 32. № 2 (April 1990). Как высказался Дипеш Чакрабарти: «В этих [индийских] нарративах слышится голос гражданина». См.: Postcoloniality and the Artifice of History: Who Speaks for «Indian» Pasts? // Representations. № 37 (Winter 1992). P. 17. О более широкой постановке этого вопроса см.: Wolf Р. Imperialism and History: A Century of Theory, from Marx to Postcolonialism // American Historical Review. Vol. 2. № 102 (April 1997).

[346] Сравни с кн.: Frank S. Confronting the Domestic Other…, где деятельность русских просветителей уподобляется европейским движениям за национальную интеграцию, а отсюда и колониализму, со ссылкой на подход Ю. Вебера. Однако именно подход Вебера сглаживает различия между национальной интеграцией и колониальным правлением. (См.: Weber Е. Peasants into Frenchmen… Р. 486–487). В данном контексте ощутим контраст России и Польши, где ситуация была противоположной и объединение крестьян под лозунгом национальной идеи было основной целью любого политического течения с самого начала XIX в. (См.: Kieniewicz S. The Emancipation of the Polish Peasantry. Chicago, 1969).

[347] Вот несколько примеров исторических исследований, которые снабжены надлежащими ссылками на относительно современную литературу: Baker А. Community and Growth…; Кабанов В.В. Кооперация, революция, социализм… Гл. 1–2; Давыдов А.Ю. Свободная кооперация…; Корелин А.П. Мелкий крестьянский кредит… и Сельскохозяйственный кредит… См. также снабженный подробными комментариями статистический сборник «Россия 1913 год. Статистико-экономический справочник» (СПб., 1995). С. 3–5 (русское издание); и Р. 7–9 (английское издание), включая отдельную рубрику, посвященную кооперативам, где «цифры говорят сами за себя» с единственной целью поведать обнадеживающую историю о состоянии экономики России.

[348] Об имущественном обследовании… С. 786–789.

[349] О взяточничестве и коррупции в социальном контексте см.: Нец/eld М. The Social Production of Indifference. New York, 1992. Введение и Гл. 1.

[350] Недавнее исследование производительных аспектов принуждения и идеологии см.: Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as Civilization. Berkeley, California, 1995. Введение и Гл. 5.

[351] Вельский В. Пятидесятилетие земства (1864–1914) // Земский агроном. 1914. № 1. С. 14.

[352] О региональных различиях крестьянского хозяйства и экономики см.: Анфимов А.М. Крестьянское хозяйство Европейской России… Пример учета региональных различий в концептуализации кризиса см.: Wheatcroft S. Crisis and Conditions of the Peasantry…