Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Идеология» здесь понимается в широком смысле, так как «отсталость» не знает различий между левыми и правыми. Как те, так и другие, в конце концов, выросли из одного корня — Просвещения; которое и произвело на свет «прогресс» и «рациональность» в качестве стандартов для классифицирования стран, людей, культур, экономик и обществ[16]. Марксисты и народники, равно как и классические либералы или консерваторы, исходили из предпосылки, что Россия страна отсталая, и с этого утверждения начинали спор о том, «что делать» с очевидной всем им отсталостью. Классической среди либеральных историков остается трактовка данной проблемы в книге Александра Гершенкрона «Экономическая отсталость в исторической перспективе». Она превращает оппозицию «отсталость — прогресс» в динамичный инструмент анализа исторического и современного мирового развития, используя промышленность как стандартное мерило прогресса, влияющее на оценку экономической системы, культуры, социального и политического устройства. «Иерархия отсталости» Гершенкрона усиливает и выражает в количественных показателях идею европейского географического противостояния — между Англией на крайнем Западе и Россией на крайнем Востоке. Автор подчеркивает емкий, символичный прием противопоставления Запада (поступательное развитие) и Востока (который понимается исключительно негативно, как удаление от прогресса). Россия выступает, по словам Теодора фон Лауэ, как «карикатурное отражение Запада»[17]. Судя по недавним статьям в сборнике «Происхождение отсталости в Восточной Европе», исследователи-марксисты следуют именно этой традиции, так как указывают, что шествие исторического прогресса на Западе остановилось на рубеже Эльбы, Одера и Вислы. Все остальное — это уже не история, а ее отсутствие, т. е. история того, что не случилось. Поэтому по-своему логично помещение в сборнике статьи, которая описывает восточноевропейскую отсталость, исследуя не историю Восточной Европы, а «прогресса» Европы Западной, Северо-Восточной и Юго-Восточной[18].

Отвечая критикам, которые недооценивают западный триумфализм и ориенталистские обертоны всей этой конструкции, ряд видных историков справедливо отмечает, что отсталость не является западным изобретением, хотя и нуждается в идее Запада, чтобы иметь какой-то смысл. Как отметил Мартин Малиа, практически любой формально образованный русский согласится, что Россия исконно была «отсталой» и «неразвитой» страной, и это, в свою очередь, объясняет ряд феноменов русской истории — от крушения старого режима и гигантских трагедий Гражданской войны и сталинизма до бессмыслицы брежневской эпохи; или от сегодняшнего пришествия капитализма или «псевдокапитализма» в постсоветскую Россию до произвола властей и чиновничества в прошлом и настоящем[19].

Отсталость не есть западное изобретение и тем более не продукт воображения историков. Многие из наших предпосылок мы вывели из русских первоисточников, и это помогает понять устойчивость и постоянную самовоспроизводимость данной конструкции. Анализируя тексты, оставшиеся после представителей имперской бюрократии, их критиков и ярых противников-революционеров, мы видим, как понятие отсталости пронизывает, предваряет и завершает большие и малые опусы, разработки политических стратегий и конкретные действия. Какие угодно темы раскрываются при помощи сравнительных таблиц и графиков, содержащих количественные показатели достижений России в сравнении с другими крупными европейскими странами. Наши источники подтверждают то представление о ступенчатом нисхождении от Запада к Востоку (East-West gradient), которое было столь захватывающе описано Гердером и Гегелем и еще больше развито марксистами, характеризовавшими Россию не иначе как «восточной деспотией» с господством «примитивного» или «азиатского» способа производства.

Очевидно, что отсталость имеет собственную историю, и стоит выяснить, что именно понимали под отсталостью те люди, которые пользовались этим понятием в повседневных размышлениях и деятельности. В этой связи весьма существенно, что антагонистические во всем остальном группы могли вести дебаты устно или в печати, обходясь друг с другом как «культурные люди» и становясь своего рода сообщниками, когда заходил откровенный разговор о тех, кто «культурным» не был. И тот факт, что очень немногие идут настолько далеко, чтобы назвать самих себя отсталыми, должен предупредить нас о некоторых риторических и легитимизирующих функциях данного термина. Человек, в чьем словаре этот термин занимает видное место, утверждает, что он сам «передовой» и способен высказывать свое мнение о тех, кто представляется ему неправоспособным (illegitimate)[20] из-за своей отсталости. Этих спорщиков занимал вопрос не о том, было ли крестьянство отсталым, а о том, кто из них более подготовлен к борьбе с крестьянской отсталостью. Следовательно, история отсталости предполагает и объяснение того, как этот термин развивался и, в конце концов, стал использоваться (с прямыми практическими последствиями) в стратегиях легитимизации, не говоря уже о непрекращающейся риторической борьбе.

В рамках той же структуры — культурной легитимности — можно подвергнуть критическому анализу множество терминов и бинарных оппозиций, которые использовались историческими деятелями как нечто само собой разумеющееся, как элементы понятного и прозрачного для всех языка. Случайная ссылка на чью-то «темноту» намекала на «просвещенность» писавшего об этом автора. Термин «общество» в значении, распространенном к 1914 г., редко обозначал население России в целом (как позже), но предполагал принадлежность к образованной и состоятельной элите, являвшейся «культурной» и «цивилизованной». Данный термин противопоставлялся «народу» или лишенным индивидуальности «массам»[21]. По крайней мере в знак отличия от масс «общество» было сопоставимо с интеллигенцией, которая — в минималистской версии термина — подразумевала формальную образованность, умение обобщать и абстрагировать и обладание критическими способностями, которыми обделены другие[22]. Ссылки на «сознательного» фабричного рабочего или, гораздо реже, на сознательного крестьянина недвусмысленно намекали на многих других, которые были «несознательными» или «стихийными»[23]. На практическом уровне такие понятия, как «рациональность» и «организация», незамедлительно ставили вопрос: можно ли рационализировать иррациональное и организовать неорганизованное, а если можно, то каким образом.

Относящиеся к образованным группам термины — такие как «интеллигент», «общество», «дворянство», «чиновник», «партийность» — должны фигурировать в любом нарративе о той эпохе (включая настоящий), ибо они помогают объяснить очевидную фрагментацию политического влияния в Российской империи[24]. В то же время эти признаки различия перекрывались общими для всего русского образованного общества исходными посылками: различные группы связывал уже тот факт, что они могли обсуждать одни и те же вопросы внутри общей для них структуры воззрений, несмотря на разницу в выводах, к которым они могли прийти[25].

Аграрный вопрос, в рамках которого обсуждалось множество экономических, политических, общественных и культурных тем, соединял, разделяя. Кооперативное движение, в частности, дает редкую возможность не только очертить эту общую сферу, но и проследить практические последствия дискуссий на местном уровне. Важно показать (там, где это возможно), как идеи могут отражать и реально отражают значимые социальные отношения и непосредственно влияют на миллионы людских судеб. Эти идеи переносились из области абстракции — статей или научных трудов, собраний, докладных записок, распоряжений и указов, бюджетных ассигнований, учебных планов и программ профессиональных съездов — в повседневные дела и мысли многих людей и в конечном итоге приводили к грандиозным переменам.

3. Модерность (modernity) и господство

Намеренное отступление от системы юридически приписанных идентичностей (ascribed legal identities)[26] в Европе XIX и XX столетий было распространенной моделью. Не составляла исключения и Россия. Историкам эта модель более всего знакома по воображаемой (и все же полезной) схеме перехода от сословия к классу, которая, помимо анализа разложения сословной системы, предположительно обозначает курс развития государства и социума[27]. В некоторых своих прочтениях данная схема привносит телеологию и задает стандарт для измерения «прогресса», достигнутого в России при старом режиме. Именно этот телеологический аспект, просматривающийся в эволюции и практике кооперативного движения, может вызвать затруднения у исследователя.

«Крестьянство» всегда было гибкой категорией даже для тех, кто воспринимал его не иначе как материализовавшийся бастион традиции. В любую эпоху принадлежность к «крестьянству» могла наполняться различным смыслом для одних и тех же людей. Юридическое единообразие было придано крестьянскому сословию только крестьянской реформой 1861 г., которая постановила, что крепостные более не зависят от дворян-землевладельцев и сливаются с другими полусвободными категориями населения, особенно государственными крестьянами. Законодательство 19 февраля, однако, не указало, могут ли освобожденные крестьяне развиться в иную, чем сословие, категорию, в чем многие увидели не освобождение, а новую форму зависимости. По этой причине даже распространенное представление о том, что сословность есть ключ к всестороннему пониманию крестьянства, долго не продержалось. С 1860-х по 1890-е гг. кооперативная политика была ориентирована на всех членов крестьянского сословия и стала причиной неожиданной динамики, которая обеспокоила инициаторов движения, открывших в крестьянстве социально-экономические различия. С конца XIX в. чиновники снова стали внедрять кооперативы среди крестьянства, которое они теперь видели дифференцированным и подлежащим описанию скорее в экономических и социальных, чем в одних лишь юридических терминах[28].

Перемены в кооперативное движение были привнесены в 1890-х гг. политикой С.Ю. Витте, уделявшего главное внимание «трудовому крестьянству», которое определялось по экономическим критериям. Столыпин и Кривошеин ввели в кооперативы и аграрную политику принцип различия форм собственности как механизм селекции в крестьянской среде. Эти разграничения (в основу одних было положено трудовое начало, в основу других — критерий собственности) были после 1905 г. детально разработаны и снабжены научным, экономическим и социологическим базисом экономистами и теоретиками организационно-производственной школы, которым содействовали агрономы-практики. Не все современники согласились с тем, что сословность нужно отбросить, — дворяне-землевладельцы в земствах и такие бюрократы, как В.Н. Коковцов, сомневались в этом. Однако сословность все же была предметом дискуссии, а не исходной посылкой суждений, и даже самые упорные сторонники пытались сочетать этот принцип с альтернативными способами социальной категоризации.

Подобные перемены часто характеризовались как «прогрессивные», поскольку вели к более «подвижному обществу», в котором каждая категория населения определяется не по юридическим границам и обязанностям, а по своей социальной, культурной и экономической значимости и самостоятельно сделанному выбору. Особенно важно было то, что эти изменения предполагали (в той мере, в какой новые категории были достаточно гибкими) преодоление тех культурных барьеров, которые отделяли крестьянина от некрестьянина[29]. Но преодоление это не обязательно предусматривалось, а в намерения некоторых деятелей и вовсе не входило. Скорее оно подразумевалось противоречием между замыслами и действиями множества сменявших друг друга образованных групп. Внедрение новых экономических, социальных и культурных категорий не обязательно клало конец сословной ментальности и сословности как основе общественного устройства, если даже они были несовместимы с юридическими нормами сословности. Новые категории могли быть не юридическими, а культурными, но при этом оставаться жестко приписанными (ascriptive) и ригидными[30]. Проблема, таким образом, заключается не только в том, менялись ли право и институты, но и в тех представлениях, которые пронизывали собою законы и придавали смысл институтам.

Противоречие вполне четко просматривается не только в культурной обособленности крестьян от некрестьян, но и в попытке сортировать крестьян по их экономическим и социологическим функциям (особенно по таким характеристикам, как «трудовой» и «нетрудовой» или «производительный» и «непроизводительный») и на основании этого вычленять и изолировать группы крестьян друг от друга законодательно и на практике. Если эти категории и отступали от юридической сословности, они все равно могли оставаться корпоратистскими (corporatist) в том смысле, что предполагали приписывание идентичности по критерию выполняемой функции и посредством принудительного обособления[31]. Кроме того, тем самым поднимался вопрос о власти. Постулировав, что крестьянские сообщества распадаются на антагонистические элементы, теперь наблюдатели доказывали, что перемены требуют вмешательства извне для утверждения порядка и согласия там, где они не видели ни того ни другого. Это был полный, безоглядный отход от представлений об однородной сельской массе, которой можно управлять, оставаясь вдали от нее: новая схема предполагала прямое участие государственных и местных агентов в делах деревни и впервые обещала внедрить «культурных людей» в местные сообщества на систематической, долгосрочной основе.

Вопрос состоял в том, могут ли сами крестьяне, какая бы дефиниция ни была им придана, участвовать в преобразовании своей жизни[32]; со всей ясностью он вставал при обсуждении тесно связанных между собой проблем крестьянской общины и права собственности. Полемика вокруг общины известна нам прежде всего по столыпинской реформе 1906 г., которая формально отвергла общину как объект и основу аграрной политики. Но с наибольшей очевидностью дискредитация общины как исключительно крестьянского института, ограждающего крестьян от «культуры», выражалась в том, что в XIX в. община игнорировалась статистическими обследованиями[33], а с конца столетия фактически выпала из сферы правительственной политики[34]. Такое же пренебрежение к общине усматривается в писаниях и действиях местных аграрных специалистов вплоть до 1914 г. В результате в фокусе политики и практических мер осталось лишь «хозяйство» — изолированная единица, лишенная свойств социальной общности. Появление новой и «рациональной» формы сообщества связывали с кооперативами. Немалая часть споров о них представляла собой схватку вокруг вопроса о том, кто же подчинит своему влиянию и тем самым сплотит эти учреждения, коль скоро сами крестьяне этого сделать не могут.

Этим объясняется и важность, которая придавалась собственности как основе социальных и экономических связей, — вопрос, которым неотрывно занималась литература о кооперативах с 1860-х гг. до 1914 г. Общеизвестно, что именно Столыпин, постановив, что личная собственность должна вытеснить крестьянскую общинную собственность, подхлестнул ожесточенную полемику о коллективизме и индивидуализме русского крестьянства. Внимательное исследование этих споров открывает другой ряд вопросов — достаточно ли зрелы крестьяне, чтобы принять на себя ответственность и риск, сопряженные с правом собственности, сумеют ли крестьяне удержать власть, заключенную в собственности, и каким образом та или иная форма собственности расширит или сократит пределы власти государства и его местных представителей. С собственностью были связаны и капитализм, и общий антикапитали-стический этос, столь заметный, по точному наблюдению историков, в экономической политике пореформенной России[35]. Однако в аграрных и кооперативных дискуссиях после 1906 г. тема «капитализма» влекла за собой более специальные вопросы: распространяются ли на крестьян «всеобщие законы» экономики, или они являются исключением, и смогут ли крестьяне участвовать в тех новых, более инклюзивных формах власти, которые нес с собой капитализм.

Крестьянство смогло приспособиться к кооперативам и перетолковать их значение, и это подтверждает тезис, который социальная история выдвигает вот уже ряд лет, — о том, что крестьяне и иные зависимые группы не являлись лишь пассивными созерцателями деятельности других (в частности, в наиболее жестоких и разрушительных эпизодах российской аграрной истории), даже если эти другие думали иначе[36]. В таком взаимодействии крестьяне часто усваивали язык приезжавших к ним представителей власти, употребляя его для достижения собственных ближайших целей или для того, чтобы оспорить действия тех же агентов. Может быть, удобно признать, что крестьяне вели «негоциации» с властями, умоляя пощадить их бедность и убожество и указывая на свою беспомощность и невежество; но нужно принять в расчет и то, что они сами участвовали в своей собственной культурной делегитимизации и подтверждали обезличивающие их стереотипы крестьянской темноты и неразумности. Следует учесть и крайние пределы этого взаимодействия: ведь люди, с которыми сталкивались крестьяне, представляли правительственную власть и закон и легко могли применить различные меры принуждения, оправданные идеологией крестьянской отсталости.

Трудно сказать, могли ли крестьяне, находясь в сфере этой идеологии, действовать легитимно и при этом считаться какими угодно, но не отсталыми. Если модерность (modernity) (не путать с модернизацией) предполагает и внушение индивиду нового понимания основ власти[37], — а это, конечно же, включает Россию в сферу европейского опыта, — то надо заметить, что не во всех случаях власть означает одно и то же. Речь идет о взглядах и категориях мышления различных образованных групп: допускали и поощряли ли они вовлечение, легитимное участие и партнерство других в том или ином проекте политического устройства. Короче говоря, речь идет о гегемонии в том смысле, в каком это слово употреблял А. Грамши, — что, в свою очередь, провоцирует сравнение с «цивилизаторскими» миссиями в Европе и колониях европейских стран в тот же период[38].

4. Источники и методология

Наши источники могут быть использованы эффективно только с учетом обстоятельств, при которых они производились. Очень важна не только проблема их достоверности и точности, побуждающая исследователя отсеивать, перепроверять, подсчитывать и сверять (для историков это обыденная работа), но и сама причина их создания, равно как и намерения авторов[39]. В частности, наше представление о крестьянах складывается из того, что написали о них некрестьяне, а представления и воззрения последних пронизывают практически все свидетельства, имеющиеся в нашем распоряжении. Более того, эти источники определяют собственно исторические вопросы, которые мы задаем.

Мы используем данные статистиков, с начала 1870-х гг. отправлявшихся в деревни за информацией в поисках ответов на вопросы, которые волновали их и их нанимателей в центральных и местных учреждениях, прежде всего — как могут (и могут ли вообще) крестьяне выживать и платить налоги. И вопросы, которые статистики задавали, и ответы, которые они подавали наверх, были оружием в их борьбе с теми же нанимателями[40].

Мы рассматриваем и источники, оставленные учителями и врачами, самыми крупными из групп образованного общества, находившихся в постоянном контакте с крестьянством на рубеже XIX–XX вв. Их миссия состояла в том, чтобы тем или иным способом дать крестьянам образование, но понимание этой миссии было далеким от нейтрального: предполагалось, что с крестьянской культурой что-то не так (невежество, порождающее болезни; замкнутость, увековечивающая равнодушие к прогрессу; покорность по отношению к безнравственной власти и недоверие к власти честной). Лекарством, которое эти деятели прописывали, было сближение с их собственной городской культурой (наука, рациональность, грамотность, писаное право, осознание собственного места в общей системе государственного устройства)[41].

То, что имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства исходят не от крестьян, — это не слабость или неизбежный недостаток, но соль моего исследования. В конце концов, понятие «крестьянин» подразумевает и определенные отношения с властью, и место в социуме, а не просто то или иное хозяйственное занятие или известную социологическую категорию; и наши источники создавались внутри этого контекста[42]. Вопросы, которые задавали современники, редко касались крестьян, как те понимали себя сами, но в гораздо большей степени относились к проблеме — как определить крестьян, оказать на них воздействие, получить с них причитающееся. Крестьяне отвечали на вопросы, и их слова записывались, фильтровались и отбирались другими; более того, крестьяне и говорили по-разному, в зависимости от слушателя. Именно поэтому я стремился видеть в источниках не путеводитель по «подлинному» крестьянскому мировоззрению или всеобъемлющую картину того, что значит быть крестьянином, а отклик на призыв или запрос, поступившие крестьянам от кого-то другого. Эта формулировка метода ставит перед нами извечную дилемму крестьяноведения и subaltern studies[43] — как услышать глас безмолвствующих; мы ищем ответ, стараясь услышать их голоса как отклик, являющийся звеном в сложном процессе взаимодействия. Вопрос в том, с кем и зачем они говорили. И именно об этом взаимодействии, а не о статичной реальности крестьянской жизни мы можем и должны рассказывать.

Глава I

НА ПУТИ В ОБЩЕСТВО: ЕВРОПЕЙСКИЕ МОДЕЛИ И РУССКИЕ КРЕСТЬЯНЕ.

1861-1895

Освобождение крестьян с землей сделало Россию в социальном смысле tabula rasa, на которой еще открыта возможность написать ту или другую будущность… Все сделанное теперь отзовется на всей будущей жизни России; всякий промах, всякое легкомысленное решение падет тяжелым проклятьем на теперешнее поколение». Так писал аристократ и общественный деятель А.В. Яковлев в 1872 г., то есть чуть более чем через 10 лет после освобождения крепостных в России. Это было типичное отражение того духа позитивизма, которым была пропитана эпоха Великих реформ 1860—1870-х гг.: вооружившись им, «общество» (термин, обозначающий слой населения, состоящий из людей формально образованных, как правило, благородного происхождения и общественно активных) подходило к решению важнейших проблем, выдвинутых на первый план, скомпонованных и, в сущности, порожденных самими реформами. Наиболее впечатляет у Яковлева его личная уверенность в том, что в данном направлении действительно возможно что-то сделать. Он призывал общественных деятелей сформулировать «законы» и «аксиомы» экономического и социального развития России и выдвигал свои предложения о рациональной политике в отношении процесса окультуривания примерно 50 млн. крестьян, освобожденных от различных форм крепостной зависимости и вошедших в единое крестьянское сословие[44].

Яковлев поднял один из центральных вопросов, логически вытекавших из освободительной реформы, — о месте крестьянства в социально-экономической структуре России. Данный вопрос своей сложностью пугал многих с тех самых пор, как бюрократические усилия и самодержавная воля, отменившие крепостную зависимость в 1861 г., так и не смогли подняться до ясного представления, какой порядок должен ее заменить[45]. Яковлев был удовлетворен тем, что экспроприации значительной части крестьянства (что было характерно для Европы) удалось избежать, поскольку почти все крестьянские хозяйства получили земельные наделы. «Представителям умственной жизни» оставалось учиться на «ошибках» и нововведениях Западной Европы. В частности, общественные деятели, по мысли Яковлева и его единомышленников, должны были поощрять рост кооперативов, стимулирующих самопомощь, экономическую независимость и высокую производительность крестьянского труда.

Кооперативные деятели, как и другие реформаторы, в первые десятилетия после Освобождения предполагали: крестьяне уже обладают всеми необходимыми навыками, чтобы действовать как свободные люди в обновленном обществе, а судебная реформа предоставит им нужные юридические гарантии для дальнейшего развития[46]. Яковлев даже пошел настолько далеко, что включил «народ» в число «элементов общества», указывая на новообретен-ную юридическую независимость крестьян от дворян, экономическую стабильность и новые реальные возможности, открывшиеся крестьянам для беспрепятственного развития в рамках новых экономических институтов. Для пореформенной России это не было обычным словоупотреблением: Яковлев распространял термин «общество» на все население страны, не ограничивая его лишь «культурной» элитой[47]. В начале 1890-х гг., когда первые эксперименты с кооперативами уже провалились, а позитивный характер перемен был едва различим, в тяжелый период интеллектуальной и идейной беспомощности в общерусском словаре слова «народ» и «общество» оставались двумя обособленными категориями, которые мало для кого были равнозначными.

Действительно, обособление стало центральной проблемой в возникшем именно тогда «аграрном вопросе», и это нашло свое отражение в спорах 1890-х гг. об особых юридических и структурных противоречиях, доставшихся России в наследство от эпохи Великих реформ. Наиболее существенным фактором была живучесть сословной системы, которая делила население на определенные категории с различными узаконенными привилегиями и обязанностями. С точки зрения общественных деятелей, требующих продолжения реформ, сословная система означала, что любая инициатива реформаторов будет переведена в обособленное правовое пространство и по-своему (многие настаивали, что весьма искаженно) интерпретирована крестьянством, которое издавна живет в мире совершенно других правил и обычаев. Обособленные сословия порождали обособленные управленческие учреждения, в том числе губернские и уездные земства, в которых доминировали дворяне-землевладельцы, а также столь же обособленные уникальные институты крестьянского самоуправления на волостном, общинном и сельском уровнях. У земств было явно недостаточно полномочий, чтобы выступать посредником между правительством и крестьянскими учреждениями, а нехватка подготовленного персонала сужала возможности длительных контактов между сословиями и властями различных уровней. Право собственности (которое современники расценивали как центральный параметр индивидуальной и групповой идентификации) было столь различным для представителей разных сословий, что порождало весьма многообразную социальную, экономическую и юридическую динамику развития для отдельных сословий.

Поэтому кооперативы были важны не своей многочисленностью (в XIX в. их было еще очевидно мало), а тем, что они были одним из немногих пореформенных институтов, сознательно создававшимся для вовлечения в совместную работу представителей всех сословий, но разрушенным многолетней обособленностью, которую новые учреждения не смогли преодолеть. Проследим, как образованные современники приспосабливали эти учреждения к данному историческому контексту: это предоставит нам отличную возможность выявить и изменения в процессе восприятия ими крестьянства, и реакцию самого крестьянства на этот процесс. Это удобный угол зрения для анализа изменений в восприятии реформаторами крестьян и в их подходах к изменению самих крестьян и решению крестьянского вопроса.

1. Из Делича в Дороватово: кредитные кооперативы, крестьянская община и вопрос о собственности

А. В. Яковлев принадлежал ко все более многочисленным в первые 30 лет после Освобождения общественным деятелям, которые изучали кооперативные учреждения Западной Европы и считали, что подобные будут полезны и в России. Дворяне В.Ф. Лугинин и Н.П. Колюпанов в 1863 г. посетили немецкий город Делич (близ Лейпцига) для изучения ссудо-сберегательных товариществ (ассоциаций), организованных по инициативе мэра этого города Франца-Германа Шульце. Они вернулись в Россию, находясь под большим впечатлением от трудолюбивых и независимых ремесленников, учреждающих собственные кооперативные банки, размещающих в них свои сбережения, покупающих паи и акции, получающих кредиты под залог собственного имущества на совершенствование своего ремесла, а также распределяющих доходы и убытки среди пайщиков пропорционально их вложениям[48]. В 1866 г. Лугинин учредил ссудо-сберегательное товарищество в деревне Дороватово Калужской губернии. Судя по всему, это и был первый открывшийся в России сельскохозяйственный кооператив, за которым вскоре последовали сотни других. Основной функцией товариществ, как объясняли их первые сторонники, было помочь бедному большинству крестьянства избегнуть хищных лап ростовщика или кулака[49], удовлетворить его очевидную нужду в кредите и побудить недавно освобожденных крестьян стать независимыми производителями и поставщиками сельскохозяйственной продукции. Лугинин считал, что принципы кооперативных товариществ давно и глубоко укоренились в крестьянстве, и указывал на преобладание общинного землепользования и на периодические переделы земли в ряде регионов России. Однако община была исключительно крестьянским институтом, в отличие от кооператива — учреждения, открытого для представителей всех сословий на вполне законных основаниях. Сторонники кооперативов представляли их первым после Освобождения опытом институционализированного взаимодействия между сословиями, способного соединить крестьянский коллективизм с рациональностью, привнесенной образованными сословиями[50].

[16] Общие критические исследования: Baker К. Condorcet: From Natural Philosophy to Social Mathematics. Chicago, 1975; Trouillot M.-R. Silencing the Past: Power and the Production of History. Boston, 1995; исследования о Восточной Европе: Woolf L. Inventing Eastern Europe…; о Российской империи: Kingston-Mann E. In the Light and in the Shadow of the West: The Impact of Western Economics in Pre-Emancipation Russia // Comparative Studies in Society and History. \fol. 33 (January 1991). № 1; о случаях России и СССР в европейском контексте см.: Malia М. The

[17] Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge, Mass., 1962. P. 21; и Laue T. von. Why Lenin? Why Stalin? Philadelphia, 1964. P. 228.

[18] Brenner R. Economic Backwardness in Eastern Europe in Light of Developments in the West // Origins of Backwardness in Eastern Europe / Ed. by D. Chirot. Berkeley, 1989. Для Бреннера, как и для Малиа, «упрощенность» восточной социально-экономической организации есть симптом отсталости; с точки же зрения Пай-пса, Россию сделала «отсталой» сложность социальной системы.

[19] Это параллели, которые проводит Малиа в своем побуждающем к раздумьям и широком по охвату материала исследовании «The Soviet Tragedy…».

[20] По сути, закон признавал, что крестьяне невежественны, а потому не могут отвечать за свои поступки и поведение, а также то, что кулак обладает властью над другими крестьянами, причем действуя за их счет. Это низводило всех крестьян до состояния «неправоспособности» — любым их действиям всегда не хватало легитимности.

[21] Удачную характеристику «общества» в период освобождения крестьян см.: Wcislo F.W. Reforming Rural Russia: State, Local Society and National Politics, 1855–1914. Princeton, 1990. Ch. 1.

[22] О различных прочтениях и толкованиях понятия «интеллигенция» см.: The Russian Intelligentsia / Ed. by R. Pipes. New York, 1961.

[23] О «сознательном рабочем» см.: McDaniel Т. Autocracy, Capitalism, and Revolution. Berkeley, 1988. Эксплицитно критическую трактовку «сознательности» в отношении к хаосу см.: Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca, NY, 1992. Pt. 2. [См. перевод: Энгелыитейн Л. Ключи счастья: секс и поиски путей обновления России на рубеже XIX–XX вв. М., 1996. — Примеч. ред.]

[24] Эта фрагментация первоначально охарактеризована Леопольдом Хей-мсоном как «дуальная поляризация» в его исследовании: Haimson L. The Problem of Social Stability in Urban Russia // The Structure of Russian History / Ed. by M. Cherniavskii. New York, 1970. Этот подход был впоследствии разработан Альфредом Рибером: RieberA. The Sedimentary Society // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / Ed. by E. Clowes, S. KasSow and J. West. Princeton, 1991.

[25] Сходное определение сообщества см.: Sabean D. Power in the Blood: Popular Culture and Village Discourse in Early Modem Germany. Cambridge, 1984. P. 29. Подобные аргументы, но применительно к реформе семейного права в тот же период, см.: Wagner W. Marriage, Property and Law in Late Imperial Russia. Oxford, 1994. Катерина Кларк изучала различные группы образованного населения как часть «экологии революции»: Clark К. St.Petersburg: Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, Mass., 1996 (особенно c. ix — x). Еще один автор признает, что чиновники, земство и отдельные профессионалы могли работать вместе в кооперативах, но не проясняет основы такого сотрудничества: Ким Чан Чжин. Государственная власть и кооперативное движение в России (СССР). 1905–1930 гг. М„1996.

[26] Терминами «ascribed identity», «ascriptive category» и др. обозначается система социальной идентификации, при которой социальная категория не прилагается (в числе других) к индивиду как отражение конкретных и изменчивых характеристик его общественного положения и самосознания, а «приписывается» и зачастую юридически закрепляется, как это и было с большинством сословных категорий в императорской России. — Примеч. ред.

[27] О сословности в России см.: Freeze G. The Soslovie (Estate) Paradigm in Russian Social History // American Historical Review. Vol. 91 (1986). № 1 [Фриз Г. Сословная парадигма и социальная история России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период / Сост. М. Дэ-вид-Фокс. Самара, 2001. С. 121–162. — Примеч. ред.]; о консервации сословности см.: Haimson L. The Problem of Social Identities in Early Twentieth Century Russia // Slavic Review. Vol. 47 (Spring 1988). № 1. О сословности и классах в Европе в целом см.: Mayer A.J. Persistence of the Old Regime: Europe to the Great War. New York, 1981; в России — см. Заключение книги: RieberA. Merchants and Entrepreneurs in Late Imperial Russia. Chapel Hill, 1982.

[28] Frierson C. Peasant Icons. Representations of Rural People in Nineteenth-Century Russia. New York, 1993.

[29] Увлекательное и тонкое исследование расходящихся представлений о различиях, в данном случае этнических, см.: Knight N. Grigoriev in Orenburg, 1851–1862: Russian Orientalism in the Service of Empire? Данная работа была представлена в виде доклада на межфакультетском семинаре по русской истории в Колумбийском университете, округ Нью-Йорк, в мае 1998 г. [и позже опубликована: Knight N. Grigoriev in Orenburg, 1851–1862: Russian Orientalism in the Service of Empire? // Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 1. — Примеч. ред.]

[30] Примеры приписывания (ascription) модерных идентичностей в России и СССР см. в статье: Fitzpatrick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia // Journal of Modem History. Vol. 65 (December 1993). [Cm. перевод: Фицпатрик Ш. «Приписывание к классу» как система социальной идентификации // Американская русистика. Вехи историографии последних лет: Советский период. Самара, 2001. С. 174–207. — Примеч. ред.]; и два исследования вопроса о «паспортной национальности»: Brubaker R. Nationhood and the National in the Soviet Union and Post-Soviet Eurasia // Theory and Society. 1994. № 23; и Slezkine Y. The USSR as a Communal apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. Vol. 53 (Summer 1994). № 2. [См. перевод: Слезкин Ю. СССР как коммунальная квартира, или Каким образом социалистическое государство поощряло этническую обособленность / / Американская русистика: вехи историографии последних лет. Советский период. Самара, 2001. — Примеч. ред.]

[31] См. определение корпоратизма (corporatism): Schmitter Р. Still the Century of Corporatism? // Review of Politics. № 36 (1974). О живучести корпоратизма вопреки исчезновению сословий в межвоенной Европе см.: Maier С. In Search of Stability: Explorations in Historical Political Economy. Cambridge, 1984; о том же в Восточной Европе: Janos A. The Politics of Backwardness in Hungary, 1825–1945. Stanford, 1982.

[32] Данный вопрос был поднят в исследовании: Kingston-Mann Е. The Majority as an Obstacle to Progress // Radical America. Vol. 16 (1982). № 4/5. P. 77.

[33] Darrow D. The Politics of Numbers: Statistics and the Search for a Theory of Peasant Economy in Russia, 1861–1917. Ph.D. dissertation, University of Iowa, 1996. Ch. 4.

[34] Macey D. Government and Peasant in Russia, 1861–1906: The Prehistory of the Stolypin Reforms. DeKalb, Ill., 1987.

[35] См. в особенности: RieberA.J. Merchants and Entrepreneurs…; Ruckman J.A. The Moscow Business Elite: A Social and Cultural Portrait of Two Generations, 1840–1905. DeKalb, Ill., 1984.

[36] Scott J. Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven, 1985. Исследования тех же проблем применительно к России и СССР см.: Field D. Peasants and Propagandists in the Russian Movement to the People of 1874 // Journal of Modern History. Vol. 59 (September 1987); and Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York, 1994.

[37] Giddens A. The Consequences of Modernity. Stanford, 1990.

[38] Неоднозначная трактовка гегемонии на Западе и в России в трудах А. Грамши рассматривается в статье: Anderson Р. The Antinomies of Antonio Gramsci // New Left Review. № 100 (Nov. 1976 — Jan. 1977).

[39] LaCapra D. Rethinking Intellectual History: Texts, Contexts, and Language. London, 1983 (особенно c. 339); Trouillot M.-R. Silencing the Past… P. 51 and Ch. 1; Comey F.C. Writing October: History, Memory, Identity, and the Construction of the Bolshevik Revolution, 1917–1927. Ph.D. dissertation, Columbia University, 1996. [См. перевод: Comey F. Telling October: Memory and the Making of the Bolshevik Revolution. Ithaca, NY, 2004. — Примеч. ped.\

[40] О политике статистики см.: Darrow D. The Politics of Numbers, Chs 4, 6; и Stanziani A. Staticiens, zemstva et Etat dans la Russie des annees 1880 // Cahiers du monde russe et sovietique. 1991. Vol. 32. № 4.

[41] Eklof B. Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture, and Popular Pedagogy, 1861–1914. Berkeley, 1986; Seregny S. Russian Teachers and Peasant Revolution: The Politics of Education in 1905. Bloomington, Ind., 1989; Hutchinson J. Politics and Public Health in Revolutionary Russia, 1890–1918. Baltimore, 1990.

[42] Sabean D. Power in the Blood… P. 2–3. По вопросу о взаимовлиянии источников и историописания см. объемные работы: Urton G. The History of a Myth: Pacariqtambo and the Origins of the Inkas. Austin, Tex., 1990. Ch. 1; Malon F. Peasant and Nation… Pt. 2.

[43] Возникшее в 1980-х гг. направление в социальных и гуманитарных науках, изучающее подчиненные, зависимые, дискриминированные и прочие неэлитарные группы, преимущественно в колониальном контексте. — Примеч. ред.

[44] Яковлев А.В. Ассоциация и артель // Русские общественные вопросы / Под ред. П.А. Гайдебурова и Е.И. Конрада. СПб., 1872. С. 300.

[45] Об Освобождении крестьян в России см.: Field D. The End of Serfdom: Nobility and Bureaucracy in Russia, 1855–1861. Cambridge, MA, 1976; Emmons T. The Russian Landed Gentry and the Peasant Emancipation of 1861. Cambridge, 1968.

[46] Об уверенности в необходимости судебной реформы см.: Macey D. Government and Peasant… Ch. 1.

[47] Яковлев А.В. Ассоциация и артель… С. 300.

[48] Подробнее о немецких кооперативных моделях, на примере которых русские организаторы основывали свои ассоциации, см.: Baker (Petersen) A. The Development of Cooperative Credit… P. 54–60.

[49] В 1860-х и 1870-х гг. слово «кулак» обычно означало ростовщика — владельца местной мельницы, трактира или торговца сельскохозяйственными товарами.

[50] См. статьи А.В. Яковлева и Н.К. Михайловского в кн.: Русские общественные вопросы / Под ред. П.А. Гайдебурова и Е.И. Конрада. СПб., 1872.