Частная жизнь корейской знати. Запреты, положение женщин, быт и идеалы эпохи Чосон: читать начало книги онлайн

Ширму, возможно, создали по заказу последнего с целью отдать дань уважения предку, благодаря выдающимся достижениям которого род процветал. Можно также предположить, что ван хотел продемонстрировать исключительность рода Хонов, а также обосновать привилегии, которыми Хоны пользовались при дворе. Такое предположение подкрепляет факт, что под его руководством в 1793 году было составлено «Семейное древо рода Хон Исана»[7], а Хон Понхан издал сведения о жизни Хон Исана и его сочинения.

За основу ширмы «Жизнь Модан Хон Исана», как считается, художник взял серии изображений сцен из жизни Будды (), Конфуция () и хорошо известного в государстве Чосон танского генерала Го Цзы-и (697–781)[8], служившего образцом конфуцианского семейного благочестия[9]. По всей видимости, Ким Хондо не стремился к исторической точности в деталях и просто вписал героя в современный ему быт.

Сегодня исследователи сомневаются, что произведение посвящено Хон Исану, однако это не меняет того факта, что ширма повествует о жизни чиновника-янбана. Именно поэтому предлагаю на ее основе с привлечением дополнительных образцов документальной живописи реконструировать основные этапы жизни чиновного сословия. Ширма местами плохо сохранилась, поэтому для наглядности в тексте будем обращаться к прорисовке, размещенной на отдельной странице сайта Национального музея Республики Корея[10].

Первый день рождения и важность продолжения рода

Повествование о жизни Хон Исана начинается со сцены празднования толь () — первого дня рождения. Годовалый главный герой представлен в окружении родителей, родственников и домочадцев (рис. 6, слева). Центральные действующие лица расположились под крышей большого дома, остальные домочадцы и слуги наблюдают за происходящим, стоя во дворе. На террасе мару (), застеленной циновками, у круглого столика изображен нарядно одетый мальчик — именинник (рис. 6, справа). Сложно сказать, кто именно окружает ребенка, но предполагают, что молодая женщина, сидящая чуть позади и одетая в синюю шелковую юбку и короткую кофточку чогори (), — это мать ребенка. Женщина постарше, расположившаяся ближе к столу и придерживающая столик, — это няня. С другой стороны стола изображены отец и младший, но уже женатый член семьи, из-за спины которого выглядывает другой ребенок. Мужчины одеты в повседневные халаты янбанов, на головах — широкополые шляпы кат (), основной предмет гардероба, указывающий на принадлежность к привилегированному сословию. Из открытого окна за сценой наблюдает дед — старший член семьи — в высоком домашнем головном уборе ученого мужа, курящий длинную трубку.

^{Рис. 6. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (первая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Отметим, что курительные трубки встречаются на ширме и в целом в жанровой живописи повсеместно. Жители Корейского полуострова познакомились с табаком в начале XVII века, и уже к середине столетия курение стало обыденным занятием, причем курили представители обоих полов и даже дети, поскольку считалось, что табак исключительно полезен для организма. Именно поэтому ван Чончжо обязал сановников придумать, как приучить население к курению и вместе с этим искоренить практику чрезмерного употребления алкоголя. Изначально трубки были короткими, но к XVIII веку янбане и богатое население стали курить трубки, доходящие до полутора метров в длину. Закурить такой прибор человек самостоятельно не мог, для этого нужен был слуга, который также носил трубку за хозяином и ухаживал за ней. Постепенно курительная трубка, а конкретно ее длина, стала показателем статуса и достатка человека. Отец и тем более дед Хон Исана едва ли могли курить табак — изображение курительных трубок здесь исторический ляп и подтверждение факта, что Ким Хондо вписал жизнь Хон Исана в современную для него Корею второй половины XVIII века.

Взгляды собравшихся обращены в сторону мальчика; одной рукой ребенок открывает книгу, а в другой держит кисть для письма. Художник изобразил кульминационную сцену празднования первого дня рождения — ритуал тольчаби (), во время которого ребенку предлагали сделать выбор из разложенных перед ним различных предметов. Считалось, что это предскажет его склонности и судьбу. Мальчики выбирали из следующих предметов: книга, тушечница, бумага, кисть, печать, нитки, рис, деньги, лук для стрельбы. Если ребенок брал предмет, связанный с чтением и письмом, это означало, что он будет прилежен в учебе и добьется успехов на государственной службе. Если мальчик брал в руки лук, верили, что он будет талантлив в военном деле. Рис символизировал достаток и здоровье, деньги — отсутствие нужды, нитки — долголетие. Девочкам во время тольчаби предлагали на выбор нитки, линейку для шитья, отрез цветной ткани, ножницы и пр.

В Китае, откуда пришел обычай тольчаби, чтобы проверить характер ребенка, к правильным предметам добавляли и «недостойные», такие как игрушки, безделушки. Если ребенок выбирал «недостойный» предмет, это могло означать, что в будущем он будет подвержен соблазнам и не блеснет достоинством и умом. В Корее судьбу не искушали и раскладывали перед ребенком только «правильные» предметы, причем набором предметов пытались заранее сформировать предпочтения малыша. Ученый муж, чиновник Ли Мунгон ( 1494–1567), автор «Записок о воспитании ребенка» ( 1551–1566), в которых описаны рождение и детские годы его внука, отмечал, что лично отобрал для внука предметы, сулящие успешную карьеру чиновника и процветание (брусок туши, лук, рис, печать), и радовался, когда мальчик во время церемонии брал их один за другим по очереди[11].

Какой предмет Хон Исан выбрал во время церемонии тольчаби, неизвестно, но художник вложил ему в руки кисть и книгу как символ карьеры гражданского чиновника — наиболее предпочтительный вариант для представителя янбанского сословия.

Помимо предметов для тольчаби, на круглом столе можно увидеть миску с вареным рисом — символ чистого сознания и духа, а также тарелку со сложенными горкой рисовыми пирожками сонпхён () как пожелание достатка. На стол ставили и тарелки с плодами, содержащими большое количество семян, желая ребенку в будущем обзавестись множеством наследников, а также лапшой, своей длиной символизирующей долголетие.

Наряд мальчика воплощает надежды родителей и членов семьи на благополучие. Ребенок одет в специально подготовленную для празднования кофточку сэктонкори (), на рукавах которой вставки из цветных полосок сэктонмун (), символизирующих гармонию инь и ян (), и пять первоэлементов (дерево, огонь, земля, металл, вода). На талии ребенка завязан поясок тольтти с вышивкой. На таких поясках матери и бабушки вышивали иероглифы «жить», «счастье», «долголетие», «большое количество сыновей», а также оленей, черепах, журавлей, пионы, бамбук, гриб бессмертия, сосну и другие символы процветания и долгих лет жизни (рис. 7). К пояску привязаны два мешочка, куда насыпали зерно, клали волосы счастливых стариков старше восьмидесяти лет, снова желая ребенку достатка и долголетия[12]. На мешочках тоже вышивали благопожелательные символы.

^{Рис. 7. Тольтти, поясок для именинника. Начало XX в.}

^{Государственный этнографический музей Республики Корея, Сеул (National Folk Museum of Korea}

На голове ребенка надета шапочка кулле (), или тольмочжа (), завязанная на большой бант под подбородком. Такие шапочки шили из шелка, украшенного вышитыми пионами, лотосами, иероглифами «долголетие», бусинами и пр. Шапочки надевали на первый день рождения девочек и мальчиков, дети носили их до возраста трех-четырех лет[13].

Во дворе дома собрались женщины разных возрастов с детьми, чтобы посмотреть на церемонию тольчаби. У открытой калитки изображена возвращающаяся домой девушка-служанка с большим тазом на голове. По всей видимости, она разносила рисовые пирожки тток, которыми было принято угощать соседей в честь празднования первого дня рождения ребенка. В ответ соседи дарили деньги, рис, катушки ниток, желая долгой и счастливой жизни имениннику.

Помимо домочадцев и слуг, во дворе находятся собака, петух и курица с цыплятами. Курица и петух с большим количеством цыплят изображены как пожелание семейного счастья имениннику, рождения в дальнейшем большого количества наследников. Петух, кроме прочего, символизировал успех на службе, так как высокий хохолок птицы ассоциировался с головным убором высокопоставленных чиновников при китайском дворе. Изображение петуха также служило своего рода оберегом, защищающим дом от злых духов, поскольку люди верили, что своим криком рано поутру он распугивает нечисть, разгуливающую под покровом ночи.

Собака справа тоже изображена неслучайно. Собаки сторожили дом и символизировали защиту от злых духов по принципу омонимии: иероглиф «собака» омонимичен иероглифу «защищать». Иероглиф «защищать» также омонимичен иероглифу «дерево», поэтому изображения собаки под деревом приклеивали в доме для защиты от злых духов[14]. Спокойное животное добавляет умиротворенности семейному празднику. Вся сцена наполнена атмосферой радости и безмятежности.

Первый день рождения ребенка праздновался с разной степенью размаха в зависимости от возможностей семьи. При этом остальные дни рождения, кроме шестидесятилетия, не предполагали отдельных церемоний. Важность этого дня в жизни семьи связана с обязанностью продолжения рода и высокой младенческой смертностью. Женщина благородного происхождения производила на свет в среднем пять детей, но до взрослого возраста нередко доживал лишь один ребенок. В эпоху Чосон даже в богатых семьях и семьях правителей смертность в младенческом возрасте была высокой. Например, из четырнадцати детей вана Ёнчжо четырехлетнего возраста достигли только пятеро[15].

Высокая младенческая смертность формировала различные верования, связанные с надеждой оградить ребенка от болезней, помочь окрепнуть. В дом с новорожденным не пускали посторонних, пока ребенку не исполнится двадцать один день, чтобы избежать инфекций. До года ребенка показывали только самым близким родственникам, о здоровье малыша молили трех богинь Самсин. Когда младенцу исполнялось сто дней, готовили рисовые пирожки тток и угощали соседей. В цифре 100 нет особой символики, кроме того, что ребенок прожил целых сто дней, то есть много. Первый день рождения дарил надежду, что ребенок доживет до взрослого возраста, поэтому его отмечали всей семьей. В рождение ребенка вкладывалась не просто надежда, что род не прервется или ребенок прославит семью, — наследник был гарантом, что за духами умерших членов семьи будет присмотр. Люди верили, что духи имеют «обратную связь» с живущими и оказывают влияние на жизнь потомков, поэтому о духах родственников до четвертого колена нужно было заботиться[16]. В семьях привилегированного сословия несколько раз в месяц проводили чеса () — обряд почитания духов перед ритуальными табличками, а также несколько раз в год — церемонию на могилах[17]. В домах янбанов нередко возводили отдельный павильон садан () для хранения поминальных табличек, в которых, согласно верованиям, постоянно или временно присутствовала одна из составляющих духа предка. Главный садан страны — это храм предков Чонмё, где ваны почитали духов умерших правителей, их жен и выдающихся государственных деятелей.

^{Рис. 8. Кофточка сэктонкори. Начало XX в.}

^{Государственный этнографический музей Республики Корея, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

До XVII века при отсутствии сына в семье чеса могли проводить и для дочери. Позднее ритуалы стали обязанностью старшего сына, и горе той семье, в которой его не было, поскольку корейцы верили, что в таком случае, как писал В. Л. Серошевский (1858–1945), побывавший в Корее в начале XX века, «душа покойника, лишенная поминок и молитв, мучается и блуждает беспокойно по земле, лишенная возможности успокоиться в “царстве теней”, где проживают счастливцы, имеющие поминателей, и где они кормятся приносимыми им постоянно жертвами»[18].

Корейцы верили, что счастливый предок, для которого нашли счастливую могилу и которому проводят ритуалы, гарантирует процветание роду. Путешественник Н. Г. Гарин-Михайловский (1852–1906) писал, что корейцы были «заняты выше головы своими покойниками»[19] и «добрая часть Кореи была в могилах»[20], так как корейцы истово верили, что «удачным выбором могилы могли найти, как клад, свое счастье, и тогда не надо ни образования, ни ума, ни способностей»[21]. Но если за духом не ухаживают, он начинает вредить живущим.

В особенности о рождении наследника пеклись старшие члены семьи, которые уже чувствовали опасность остаться без поминателя в скором будущем. В этом отношении интересны мольбы уже упомянутого Ли Мунгона: он писал в дневнике, как надеялся, что родится внук и проживет хотя бы до возраста вступления в брак, ведь это даст надежду на продолжение рода и на то, что его дух и духи предков будут под присмотром[22].

Если после нескольких лет брака в семье не рождался сын, женщины и старшие члены семьи молили о помощи Будду и бодхисатв в буддийских храмах, Нефритового императора — верховное божество даосского пантеона, духов гор, богинь Самсин, обращались к шаманам и даже в конфуцианские школы-храмы совоны (), где были павильоны для почитания выдающихся конфуцианских деятелей.

[7] Со Юнчжон. Тенденции написания ширм пхёнсэндо и изменения стиля // Хангук мунхваюсан. 2021. № 12. С. 202.

[8] Чхве Сонхи. Ширмы пхёнсэндо XIX века // Хангукмисульса кёюкхакхве. 2002. № 16. С. 103.

[9] Го Цзы-и // Синология. Ру. URL: https://www.synologia.ru/a/%D0%93%D0%BE_%D0%A6%D0%B7%D1%8B-%D0%B8 (дата обращения: 03.05.2024).

[10] Реконструированная цифровая версия ширмы представлена на сайте Национального музея Республики Корея: https://www.museum.go.kr/life/web-ko/index.html.

[11] Хо Инук. Жизнь янбанов в старых картинах. Сеул: Тольпэге, 2010. С. 33.

[12] Кан Сунчже, Ким Мичжан, Ким Чонхо и др. Словарь корейской одежды. Сеул: Минсоквон, 2015. С. 431.

[13] Традиционная одежда корейских детей. Сеул: Издательство Университета Тангук, 2000. С. 101.

[14] Хохлова Е. Искусство Кореи. М.: АСТ, 2024. С. 80.

[15] Сколько жили люди в эпоху Чосон? // Ёнхап ньюс. 26.12.2013. URL: https://www.yna.co.kr/view/AKR20131225071500017 (дата обращения: 17.04.2024).

[16] Курбанов С. О. Конфуцианский классический «Канон сыновней почтительности» в корейской трактовке. СПб., 2007. С. 28.

[17] Курбанов С. О. Конфуцианский классический «Канон сыновней почтительности» в корейской трактовке. СПб., 2007. С. 28.

[18] Серошевский В. Л. В стране утреннего спокойствия. Путешествие по Корее в 1903 году. СПб., 1905. С. 99–103.

[19] Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. М., 1958. С. 88.

[20] Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. М., 1958. С. 104.

[21] Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. М., 1958. С. 156.

[22] Быт Кореи эпохи Чосон. Ч. 2. Сеул: Ёксапипхёнса, 2011. С. 29.