– Лупетка!
– Ангел!
– Мадонна Канавская!
Барышня вдруг заплакала.
Японец разжал ее руку, и мы, замолчав, расступились.
Подергиваясь хрупким нежным тельцем, барышня вышла из класса.
Мы были уверены, что не увидим ее больше.
И вдруг на другой день, после ужина, она опять появилась в нашем классе.
– Здорово! – сказала она, улыбаясь. – Что зекаете? Охмуряетесь?
Снова посыпались невпопад блатные словечки. Снова несчастная барышня разыгрывала перед нами роль фартовой девчонки, плевала на пол, подсвистывала, подмигивала и чуть ли не матерно ругалась.
Советы добрых людей не пропали даром. Барышня решила не поддаваться «на глот» и вести себя с дефективными по-дефективному. Сказать по правде, на нас уже действовала ее система, и мы вели себя несколько тише.
– В стирки лакшите? – спросила она.
– Лакшим, – ответили мы.
– Клёво, – сказала она.
Мы не знали, что значит «лакшить в стирки».
– По-сецки поете? – спросила она.
– Поем, – ответили мы. И тоже не знали, что значит «по-сецки».
– И в печку мотаем, – сказал Японец. – И в ширму загибаем. И на халяву канаем.
– Ага! – сказала барышня. – Клёво!
Она была необычайно довольна и счастлива, что сумела найти общий язык с необузданными беспризорниками. Она ходила по классу, как дрессировщик ходит по клетке с тиграми. Тигры сидели смирнехонько и ждали, что она будет делать дальше.
Дальше, на следующий вечер, она принесла какой-то коричневый ящичек и поставила его на стол.
– Давайте займемся делом, – сказала она.
– Клёво! – ответили мы хором.
Барышня посвистала чего-то, потерла лоб, почесала затылок и спросила:
– Кто из вас умеет читать?
Мы не обиделись.
– Я немножко умею, – сказал Янкель.
– Прекрасно, – сказала воспитательница. – Канай ко мне.
Янкель подошел к учительскому столу. Халдейка открыла ящик и стала вынимать оттуда какие-то веревочки, карточки и деревянные кубики. На кубиках были оттиснуты буквы русского алфавита.
– Ты знаешь, какая это буква? – спросила барышня, взяв со стола кубик с буквою «А».