Иллюзия была столь полной, что время от времени мне чудилось, что в самом деле вижу перед собой спящую Мириам, и я должен был собрать все силы, чтобы не прильнуть поцелуем к губам убийцы.
— Енох! Енох! — внезапно услышал я его лепет, а затем все яснее и членораздельнее: — Енох! Енох!
Я тотчас узнал голос Гиллеля.
— Это ты, Гиллель?
Никакого ответа.
Я вспомнил, что где-то читал, как спящего, чтобы он заговорил, надо спрашивать не в ухо, а против солнечного сплетения у подложечной ямки.
Я так и сделал:
— Гиллель?
— Да. Слушаю тебя.
— Мириам здорова? Ты все знаешь? — торопливо произнес я.
— Да, все. Уже давно. Не беспокойся, Енох, и не бойся.
— Ты простишь меня?
— Я же сказал тебе — не беспокойся.
— Мы скоро увидимся? — Я опасался, что больше не смогу разобрать ответа, последняя фраза была уже чуть слышна.
— Надеюсь… Буду ждать… тебя… Когда я смогу… затем должен… в страну…
— Куда? В какую страну? — Я почти упал на Лапондера. — В какую страну? В какую?
— Страна… Гад[Счастье (евр.). Название одного из двенадцати израильских колен, проживающею в Восточной Иордании, его родоначальником, по Библии, был Гад, сын Иакова.]… Южная… Палестина.
Голос угас.
Бесконечные вопросы перепутались в моем мозгу: почему он назвал меня Енохом? Цвак, Яромир, часы, Фрисляндер, Ангелина, Хароузек.
— Прощайте и не поминайте лихом, — вдруг громко и отчетливо произнесли губы убийцы. На этот раз с интонацией Хароузека, но так похоже, точно это сказал я сам.
И мне дословно припомнилась последняя фраза из его письма.
Лицо убийцы уже исчезло во тьме. Лунный луч падал теперь на изголовье тюфяка. Через пятнадцать минут камера погрузится в полный мрак.
Я продолжал без конца задавать вопросы, но ответа не было.
Убийца лежал неподвижно как труп, и веки его сомкнулись.
Я проклинал себя за то, что все эти дни видел в Лапондере всего лишь садиста-преступника и ни разу не взглянул на него как на человека.
По тому, что только что произошло со мной, было ясно: Лапондер — сомнамбула, существо, находившееся под влиянием полнолуния.
Может быть, он совершил злодейское убийство в сумеречном состоянии сознания. Наверняка.
Теперь, когда рассвело, окаменелость черт его лица смягчилась и сменилась выражением блаженного смирения.
Не мог так беззаботно спать человек, у которого на совести было убийство, убеждал я самого себя.
Я едва дождался, когда он проснулся.