Как-то ночью — может быть, где-то около двух часов — полусонный от усталости, я снова забрался на полку, всматриваясь в круглый диск луны, лучи которой маслянисто отражались на медном лике башенных часов, и с грустью думал о Мириам.
И вдруг за спиной я услышал ее тихий голос.
Я тут же стряхнул с себя полудрему, обернулся и, прислушиваясь, стал наблюдать.
Прошла минута.
Я подумал, что мне только показалось, как снова услышал голос.
Я плохо разбирал слова, но они звучали просьбой: «Спрашивай, спрашивай».
Конечно, это был голос Мириам.
Дрожа от волнения, я спустился вниз так тихо, насколько было возможно, и подошел к постели Лапондера.
Лунный луч выхватил из мрака все его лицо, и я отчетливо различал, что веки у него открыты, но видны лишь белки глаз.
По неподвижности его скул я понял, что он спит глубоким сном.
Только губы шевелились, как на днях.
Мало-помалу я стал понимать слова, произносимые им сквозь зубы: «Спрашивай. Спрашивай».
Голос был поразительно похож на голос Мириам.
— Мириам? Мириам? — невольно воскликнул я, но тут же приглушил голос, боясь разбудить спящего.
Я дождался, пока его лицо снова не окаменело, затем чуть слышно повторил:
— Мириам? Мириам?
Его губы произнесли едва слышно, но отчетливо:
— Да.
Я вплотную приложил ухо к его губам.
Через какое-то время я услышал шепот Мириам — несомненно, это был ее голос, и у меня мурашки побежали по коже.
Я так жадно впитывал слова, что схватывал один их смысл. Она говорила о любви ко мне и о невыразимом счастье, оттого что мы наконец нашли друг друга и никогда больше не расстанемся, торопливо — без пауз, как будто боялась остановиться и использовала каждое мгновение.
Затем голос стал прерывистым, а порой замирал совсем.
— Мириам? — спросил я, трепеща от страха и затаив дыхание. — Мириам, ты умерла?
Никакого ответа.
Затем почти невнятно:
— Нет… Жива… Я сплю…
И больше ничего.
Я продолжал прислушиваться.
Тщетно.
От волнения и дрожи я вынужден был опереться о край нар, чтобы не упасть на Лапондера.