— Отчего же, — сказал я, — с большим удовольствием, мистер Хендс. Продолжайте. — И я опять вернулся к еде и стал уничтожать ее с большим аппетитом.
— Этот человек… — начал он, слабо кивнув в сторону трупа. — Его звали О’Брайен… ирландец… Мы с ним подняли паруса и хотели вернуться в бухту. Но он умер. Умер, и баста. Не знаю, кто теперь будет управлять кораблем. Без моих указаний тебе с этой шхуной не справиться. Послушай, дай мне поесть и попить, перевяжи рану старым шарфом или платком, и за это я покажу тебе, как управлять кораблем. Согласен?
— Только имейте в виду, — сказал я, — на стоянку капитана Кидда я возвращаться не собираюсь. Я хочу ввести корабль в Северную бухту и там спокойно пристать к берегу.
— Ладно! — воскликнул он. — Разве я такой идиот? Разве я не понимаю? Отлично понимаю, что я сделал свой ход и промахнулся и что выигрыш твой. Ну что же? Ты хочешь в Северную бухту? Изволь. У меня ведь выбора нет. Клянусь громом, я помогу тебе вести корабль хоть к самому помосту моей виселицы.
Его слова показались мне не лишенными смысла. Мы заключили сделку. Через три минуты «Испаньола» уже шла по ветру вдоль берега острова Сокровищ. Я надеялся обогнуть Северный мыс еще до полудня, чтобы войти в Северную бухту до прилива. Тогда мы, ничем не рискуя, подведем «Испаньолу» к берегу, дождемся спада воды и высадимся.
Я укрепил румпель, сошел вниз, разыскал свой собственный сундучок и достал из него мягкий шелковый носовой платок, подаренный мне матерью. С моей помощью Хендс перевязал этим платком глубокую колотую кровоточащую рану в бедре. Немного закусив и хлебнув два-три глотка бренди, он заметно приободрился, сел прямее, стал говорить громче и отчетливее, словом, сделался другим человеком.
Дул попутный бриз. Корабль несся как птица. Мелькали берега. Вид их менялся с каждой минутой. Высокая часть острова осталась позади. Мы мчались вдоль низкого песчаного берега, усеянного редкими карликовыми соснами. Но кончился и он. Мы обогнули скалистый холм — самый северный край острова.
Мне нравилось управлять кораблем. Я наслаждался прекрасной солнечной погодой и живописными берегами. Воды и провианта было у меня вдоволь, совесть больше не укоряла меня за то, что я дезертировал из крепости, потому что я одержал такую большую победу. Я был бы всем доволен, если бы не глаза боцмана. Он с самым издевательским видом неотступно следил за мной, и на лице его время от времени появлялась странная улыбка. В этой улыбке было что-то бессильное и страдальческое — мрачная улыбка старика. И в то же время было в ней что-то насмешливое, что-то предательское. Я работал, а он ухмылялся лукаво и следил, следил, следил за мной.
Глава XXVI
Израэль Хендс
Ветер, как бы стараясь нам угодить, из южного превратился в западный. Мы без всяких затруднений прошли от северо-восточной оконечности острова до входа в Северную бухту. Однако мы боялись войти в бухту, прежде чем прилив поднимется выше, так как у нас не было якоря. Нужно было ждать. Боцман учил меня, как положить корабль в дрейф, и после долгих стараний это мне удалось. Потом мы оба молча уселись и принялись есть.
— Капитан, — сказал он наконец все с той же недоброй усмешкой, — здесь валяется мой старый товарищ О’Брайен. Не выбросишь ли ты его за борт? Я человек не слишком щепетильный и не чувствую угрызений совести, что отправил его на тот свет. Но по-моему, он мало украшает наш корабль. А как по-твоему?
— У меня не хватит силы. Да кроме того, такая работа мне не по вкусу. По-моему, пускай лежит, — сказал я.
— Что за несчастный корабль эта «Испаньола», Джим! — продолжал он, сощурясь. — Сколько людей убито на этой «Испаньоле» и сколько бедных моряков погибло с тех пор, как мы с тобой покинули Бристоль! Никогда я не видел такого неудачного плавания. Вот и О’Брайен умер — ведь он и взаправду умер? Я человек неученый, а ты умеешь читать и считать. Скажи мне без обиняков: мертвый так и останется мертвым или когда-нибудь воскреснет?
— Вы можете убить тело, мистер Хендс, но не душу, — сказал я. — Знайте: О’Брайен сейчас на том свете и, возможно, смотрит на нас.
— Ах! — сказал он. — Как это обидно! Значит, я только даром потратил время. А впрочем, души, по-моему, большого вреда принести не могут. Я не боюсь душ, Джим. Слушай, я хочу попросить тебя спуститься в каюту и принести мне… Черт подери, я забыл, что мне нужно… Да, принеси мне бутылочку вина, Джим. Этот бренди слишком крепок для меня.
Колебания боцмана показались мне подозрительными, и, признаться, я не поверил, что вино нравится ему больше, чем бренди. Все это только предлог. Дело ясное: он хочет, чтобы я ушел с палубы. Но зачем ему это нужно? Он избегает смотреть мне в глаза. Взор его все время блуждает по сторонам: то он поглядит на небо, то на мертвого О’Брайена. Он все время улыбается, даже кончик языка изо рта высовывает от избытка хитрости. Тут и младенец догадался бы, что он что-то замышляет. Однако я сразу смекнул, как воспользоваться этим случаем. Такого тупицу ничего не стоило провести. Я и вида не подал, что хоть что-нибудь подозреваю.
— Вина? — спросил я. — Отлично. Но какого — белого или красного?
— Все равно, приятель, — ответил он. — Лишь бы покрепче да побольше.
— Хорошо… Я принесу вам портвейну, мистер Хендс. Но придется его поискать.
Я сбежал вниз, стараясь стучать башмаками как можно громче. Потом снял башмаки, прокрался бесшумно по дощатому проходу в кубрик, там поднялся по трапу и тихонько высунул голову из переднего сходного тамбура. Хендс никогда не догадался бы, что я наблюдаю за ним.
И все же я принял все меры, чтобы не привлечь к себе его внимание. И самые худшие мои подозрения вполне подтвердились.
Он поднялся на четвереньки и довольно проворно пополз по палубе, хотя его раненая нога, очевидно, сильно болела, так как при каждом движении он приглушенно стонал. В полминуты дополз он до шпигата, у которого лежал корабельный канат, сложенный кольцом, и вытащил оттуда длинный нож, или, вернее, короткий кинжал, по самую рукоятку окрашенный кровью. Он осмотрел его, выпятив нижнюю челюсть, потрогал рукой острие и, стремительно сунув его себе за пазуху, пополз на прежнее место у фальшборта.
Я узнал все, что мне было нужно. Израэль может двигаться, он вооружен. Раз он старался спровадить меня с палубы, значит, именно я буду его жертвой. Что он собирается делать после моей смерти — тащиться ли через весь остров от Северной бухты к лагерю пиратов на болоте или палить из пушки, призывая товарищей на помощь, — этого, конечно, я не знал.
Я мог доверять Хендсу в том, в чем наши интересы совпадали: мы оба хотели привести шхуну в безопасное место, откуда ее со временем можно было бы вывести без особого труда и риска. Пока это еще не сделано, жизнь моя в безопасности. Размышляя, я не терял времени: прокрался назад в каюту, надел башмаки, схватил бутылку вина и вернулся на палубу.
Хендс лежал, словно тюк, в том самом положении, в каком я его оставил. Глаза его были прищурены, будто он был так слаб, что не мог выносить слишком яркого света. Он поглядел на меня, привычным жестом отбил горлышко бутылки и разом выпил ее почти до дна, сказав, как обычно говорится:
— За твое здоровье!
Потом, передохнув, достал из кармана плитку жевательного табаку и попросил меня отрезать кусочек.
— Будь добр, отрежь, — сказал он, — а то у меня нет ножа, да и сил не хватит. Ах, Джим, Джим, я совсем развалился! Отрежь мне кусочек — видать, уж последний, который мне доведется пожевать в моей жизни. Долго я не протяну. Скоро, скоро мне быть на том свете…
— Ладно, — сказал я. — Отрежу. Но на вашем месте, чувствуя себя так плохо, я помолился бы перед смертью, как подобает христианину.
— Помолился? — спросил он. — О чем?