Я спустился в ложбину, приподнял край шатра и нашел там лодку Бена Ганна. Из всех самодельных лодок это была, так сказать, самая самодельная. Бен сколотил из крепкого дерева кривобокий каркас, обшил его козьими шкурами мехом внутрь — вот и вся лодка. Не знаю, как выдерживала она взрослого человека, — даже я помещался в ней с трудом. Внутри я нашел очень низкую скамейку, упор для ног и весло с двумя лопастями.
Никогда прежде я не видел плетеных рыбачьих челнов, на которых плавали древние бритты[55]. Но впоследствии мне удалось познакомиться с ними. Чтобы вы яснее представили себе лодку Бена Ганна, скажу, что она была похожа на самое первое и самое неудачное из этих суденышек. И все же она обладала главными преимуществами древнего челнока: была легка и ее свободно можно было переносить с места на место.
Теперь вы можете подумать: раз я нашел лодку, мне уж пора было одуматься и вернуться в блокгауз. Но тем временем в голове у меня возник новый план. Я был так доволен этим планом, что никакому капитану Смоллетту не удалось бы заставить меня от него отказаться. Я задумал, пользуясь ночной темнотой, подплыть к «Испаньоле» и перерезать якорный канат. Пусть течение выбросит ее на берег где угодно. Я был убежден, что разбойники, получившие такой отпор сегодня утром, собираются сняться с якоря и уйти в море. Этому надо помешать, пока не поздно. На корабле в распоряжении вахтенных не осталось ни одной шлюпки, и, следовательно, эту затею можно выполнить без особого риска.
Поджидая, когда окончательно стемнеет, я сел на песок и принялся грызть сухари. Трудно представить себе ночь более подходящую для задуманного мною предприятия. Все небо заволокло густым туманом. Когда погасли последние дневные лучи, абсолютная тьма окутала остров Сокровищ. И когда наконец я, взвалив на плечи челнок, вышел из лощины и, спотыкаясь, побрел к воде, среди полного мрака светились только два огонька: в первом, на берегу, я узнал большой костер на болоте, возле которого пьянствовали пираты; другой огонек был, в сущности, лишь отсвет — это светилось кормовое окно корабля, повернутого ко мне носом. Я видел только световое пятно озаренного им тумана.
Отлив уже начался, и между водой и берегом обнажился широкий пояс мокрого песка. Много раз я по щиколотку погружался в грязь, прежде чем нагнал отступающую воду. Пройдя несколько шагов вброд, я проворно спустил челнок на поверхность воды килем вниз.
Глава XXIII
Во власти отлива
Челнок, как я убедился на собственном опыте, оказался вполне подходящим для человека моего роста и веса. Был он легок и подвижен, но вместе с тем до такой степени кривобок и вертляв, что управлять им не было возможности. Делай с ним что хочешь, из кожи лезь, а он так и рыскает, так и кружится. Сам Бен Ганн потом признавался, что плавать на этом челноке может лишь тот, кто «уже привык к его норову».
Разумеется, я еще не успел привыкнуть к «норову» челнока. Он охотно шел в любом направлении, кроме того, которое было мне нужно. Чаще всего он поворачивал к берегу, и, не будь отлива, я ни за что не добрался бы до корабля. На мое счастье, отлив подхватил меня и понес. Он нес меня прямо к «Испаньоле».
Сначала я заметил пятно, которое было еще чернее, чем окружающая тьма. Потом различил очертания корпуса и мачт. И через мгновение (потому что чем дальше я был, тем быстрее гнал меня отлив) я оказался возле якорного каната и ухватился за него.
Якорный канат был натянут, как тетива, — с такой силой корабль стремился сорваться с якоря. Отлив бурлил и шумел у его бортов, как горный поток. Один удар моего ножа — и «Испаньола» помчится туда, куда ее понесет течение.
Однако я вовремя догадался, что туго натянутый канат, если его перерезать сразу, ударит меня с силой лошадиного копыта. Челнок мой перевернется, и я пойду ко дну.
Я остановился и принялся ждать. Если бы не случайность, я, вероятно, отказался бы в конце концов от своего намерения. Но легкий ветерок, сначала юго-восточный, потом южный, с наступлением ночи мало-помалу превращался в юго-западный. Пока я медлил, налетевший внезапно шквал двинул «Испаньолу» против течения. Канат, к моей великой радости, ослабел, и рука моя, которой я за него держался, на мгновение погрузилась в воду.
Поняв, что нельзя терять ни секунды, я выхватил свой складной нож, открыл его зубами и одно за другим принялся перерезать волокна каната. Когда осталось перерезать всего два волокна, канат натянулся опять, и я начал поджидать следующего порыва ветра.
Из каюты давно уже доносились громкие голоса. Но, сказать по правде, я так был поглощен своим делом, что не обращал на них никакого внимания. Теперь от нечего делать я стал прислушиваться.
Я узнал голос второго боцмана, Израэля Хендса, того самого, который некогда был у Флинта канониром. Другой голос принадлежал, без сомнения, моему приятелю в красном колпаке. Оба, судя по голосам, были вдребезги пьяны и продолжали пить. Один из них с пьяным криком открыл кормовой иллюминатор и что-то швырнул в воду — по всей вероятности, пустую бутылку. Впрочем, они не только пили — они бешено ссорились. Ругательства сыпались градом, и иногда мне казалось, что дело доходит до драки. Однако голоса стихали, и ссора прекращалась; потом возникала снова, чтобы через несколько минут прекратиться опять.
На берегу между стволами деревьев я видел огонь костра. Там кто-то монотонно пел старинную матросскую песню с завывающей трелью в конце каждой строфы. Во время нашего плавания я много раз слышал эту песню. Она была так длинна, что ни один певец не мог пропеть ее всю и тянул до тех пор, пока у него хватало терпения. Я запомнил из нее только несколько слов:
Я подумал, что эта грустная песня, вероятно, вполне соответствует настроению пиратов, потерявших сегодня утром стольких товарищей. Однако вскоре я убедился своими глазами, что в действительности эти морские бандиты бесчувственны, как море, по которому они плавают.
Наконец опять налетел порыв ветра. Шхуна снова двинулась ко мне в темноте. Я почувствовал, что канат снова ослаб, и одним сильным ударом перерезал последние волокна.
На мой челнок ветер не оказывал никакого влияния, и я внезапно очутился под самым бортом «Испаньолы». Шхуна медленно поворачивалась вокруг собственной оси, увлекаемая течением.
Я греб изо всех сил, каждое мгновение ожидая, что меня опрокинет. Но шхуна тянула мой челнок за собой, я никак не мог расстаться с ней и только все старался оттолкнуться кормой вперед. Наконец это мне удалось, и я уже надеялся избавиться от опасного соседства. Однако тут в руки мне попался конец висевшего на корме каната. Я тотчас же ухватился за него.
Зачем я сделал это, не знаю. Вероятно, бессознательно. Но когда канат оказался в моих руках и я убедился, что он привязан крепко, мною вдруг овладело любопытство, и я решил заглянуть в иллюминатор каюты.
Перебирая руками, я подтянулся на канате. Рискуя опрокинуться каждую секунду, я приподнялся и увидел часть каюты и потолок.
Тем временем шхуна и ее спутник — челнок быстро неслись по течению. Мы уже поравнялись с костром на берегу. Корабль громко «заговорил», как выражаются моряки, то есть начал с шумом рассекать волны, и, пока я не заглянул в окошко, я не мог понять, почему вахтенные не поднимают тревоги. Однако одного взгляда было достаточно, чтобы понять все. А я, стоя в своем зыбком челноке, мог действительно кинуть в каюту только один взгляд. Хендс и его товарищ, ухватив друг друга за горло, дрались не на жизнь, а на смерть.
Я опустился на скамью. Еще мгновение — и челнок опрокинулся бы. Передо мной все еще мелькали свирепые, налитые кровью лица пиратов, озаренные тусклым светом коптящей лампы. Я зажмурился, чтобы дать глазам снова привыкнуть к темноте.
Бесконечная баллада наконец прекратилась, и поредевшее сборище у костра затянуло знакомую мне песню:
Размышляя о том, что сейчас вытворяют ром и дьявол в каюте «Испаньолы», я с удивлением почувствовал внезапный толчок. Мой челнок резко накренился и круто переменил курс. Быстрота течения до странности увеличилась.
Я открыл глаза. Вокруг меня, искрясь легким фосфорическим светом, шумели, пенясь гребнями, мелкие волны. «Испаньола», за которой в нескольких ярдах несло меня, тоже, казалось, изменила свой курс. Я смутно видел, как накренились ее мачты в темном небе. Да, чем больше я вглядывался, тем тверже убеждался, что ее теперь поворачивает к югу. Я обернулся, и у меня душа ушла в пятки: костер горел теперь как раз у меня за спиной. Значит, течение повернуло под прямым углом, увлекая за собой и высокую шхуну, и мой легкий, танцующий челнок. Бурный поток, шумя все громче, поднимая все более высокую рябь, тащил нас через узкий пролив в открытое море.
Внезапно шхуна сделала еще один поворот, на двадцать градусов по крайней мере, и в то же мгновение я услышал сначала один крик, потом другой. Раздался топот ног по трапу, и я понял, что пьяные перестали драться. Беда протрезвила обоих.
Я лег на дно моей жалкой ладьи и сотворил горячую молитву, вверяя свою судьбу создателю. Выйдя из пролива, мы попадем в неистовые буруны, которые живо избавят меня от всех невзгод. Смерти я не боялся, но было мучительно лежать в бездействии и ждать, когда она наступит.
Так пролежал я несколько часов. Волны швыряли меня и обдавали брызгами. Каждая новая волна грозила мне смертью. Но мало-помалу мной овладела усталость. Несмотря на весь ужас моего положения, я оцепенел и впал в забытье. Я заснул, и мне приснились родные места и старый «Адмирал Бенбоу».
[55] Бритты — кельтские племена, составлявшие основное население Британии с VIII века до н. э. по V век. н. э.