Психология достоинства: Искусство быть человеком: читать начало книги онлайн

Приведу пример из другой реальности. Что происходит не с душевнобольными, а с людьми, которые в ситуации изгоев оказываются неожиданно? Что происходит в онкодиспансерах с онкологическими больными?

Вот вопросы, которые вполне относятся к любому попавшему в положение «иного». Первый из них относится к целой гамме явлений, но сформулирую его так: каким образом информация о диагнозе влияет на пространство жизни и ее перспективу? Когда человеку ставят диагноз (например, когда больному впервые говорят, что у него онкология), какое влияние это оказывает на главное – жизненную перспективу личности? Попадание в определенную социальную позицию сразу же может привести к дезориентации и потере перспективы.

Второй вопрос: не оказывается ли диагноз той «черной меткой», «волчьим билетом», переводящим в другую субкультуру, где вы становитесь отверженным, мигрантом в своей стране? Здесь начинает действовать вся симптоматика, фрустрация культурного шока. Его механизмы детально описаны культурными антропологами, но мы, когда работаем с клиническими заболеваниями или с трудными детьми, об этом анализе редко вспоминаем.

Когда ребенок получает диагноз, у него меняется жизненный мир, вся система ценностей, и общество начинает относиться к нему по-иному. Заметьте, что по-иному начинают относиться сами родители, причем они вместе с ребенком «переезжают» в это новое пространство. Иначе относятся врачи, учителя, сверстники.

Это разные системы отсчета, и каждый раз, ставя диагноз, важно задумываться, насколько диагноз переводит человека в другой жизненный мир.

И еще один важный для меня вопрос я адресую людям, которые пытаются помочь «иным» людям, «сложным» детям: не чувствуем ли мы, что нас самих начинают сдвигать в особые «социальные гетто»?

Не испытываем ли мы, помогая «иным», их тяжелейшие повороты судьбы на себе?

Никакой диагноз не должен восприниматься как приговор.

Есть замечательная книжка Марины Бардышевской и Виктора Лебединского «Диагностика эмоциональных нарушений у детей»[28]. Книжка во многих отношениях яркая, но я обращу внимание только на один момент: рассказ авторов о том, что клинические диагнозы детей-дошкольников (ранний детский аутизм, ранняя детская шизофрения, психоподобный и неврозоподобный синдромы) уже в младшем школьном возрасте нередко пересматривались.

Кроме того, авторы показывают, что знание диагноза зачастую мало помогало в определении прогноза развития ребенка, особенно если не учитывалось, что аналогичные симптомы могут встречаться и часто встречаются при нормальном развитии. Поэтому исследователи склонны отказаться от основополагающей роли клинической классификации для оценки тяжести эмоциональных нарушений у детей-дошкольников.

Понимание этих фактов крайне важно, когда мы говорим о диагнозах, используемых для стигматизации.

Следующий ключевой момент: как влияет на мотивационную динамику и психосоматику больных отсутствие или присутствие в их жизни значимых других?

Понятие «значимый другой» введено гениальным психологом и психиатром Гарри Стэком Салливаном. Когда пространство значимых других сужается, оскудевает, испаряется, происходит следующее: человек оказывается вырванным, как гриб из грибницы, из системы социальных связей, оказывается приговоренным к одиночеству.

И каждый раз, когда мы говорим об учителе, о семье, о родителях, важно понять – становятся ли они значимыми другими.

Я до сих пор ощущаю потрясение после просмотра фильма «Антон тут рядом».

Этот фильм – приговор культуре полезности, тому обществу, которое не дает возможности детям и взрослым наладить человеческие каналы общения. Какой колоссальный труд нужен, чтобы Антон в другом взрослом увидел значимого другого! Но если ребенок кого-то принял, то он персонализировался, и его процесс вхождения в этот мир пошел по-иному.

Обратите внимание на еще одну линию фильма: здесь показывается, как Антон на протяжении всего фильма не только сам меняется – он дает смысл жизни матери. И она живет дольше, чем предполагает ее диагноз, боясь, что с ее уходом у сына никого не будет. А потом и отец обретает смысл жизни. Ребенок с аутизмом вдруг становится тем, кто дает смысл жизни другим людям, – вот что особенно важно.

Так возникает совершенно другая ценностная человеческая проблематика, чем в разговорах об «оправданных» и «неоправданных» затратах.

А способны ли мы сами быть значимыми другими? Еще раз выделю эту мысль: зададимся вопросом, когда вы общаетесь, вы – значимые другие? Сумеем ли мы, как сказал бы мой любимый учитель Алексей Леонтьев, стать личностным смыслом для другого человека?

Ведь тот, кто имеет для тебя личностный смысл, – это тот, кто помогает вырастать мотивации твоей личности.

Многие смотрели фильм «Человек дождя». Там идет речь о синдроме, связанном с тем, что у людей с аутизмом называется «остров гениальности», когда некоторые способности невероятно развиты, – так происходит отстаивание ценности этих людей в культуре. Но важнее вспомнить другой фильм – «Форрест Гамп». Форест гамп в переводе с английского – это «лесной болван». И вот судьба Форреста Гампа – он меняет жизнь и культуру вокруг себя. Своего рода манифест: когда культуре трудно, то именно «иные» люди способны находить особые пути развития не столько для себя, сколько для нее.

Феномен «гадкого утенка» всем хорошо известен из сказки Андерсена. Благодаря братьям Стругацким получил имя другой феномен: «Гадкие лебеди». Повесть Стругацких рассказывает о том, как дети ушли из города, потому что взрослое поколение отказывалось принимать их «иные» особенности и возможности. Роман Стругацких был вызовом XX веку и остается вызовом для века XXI.

Символика этих феноменов прозрачна, но не так очевидно, чем значимы они для нас сегодня.

Бруно Беттельхейм в одной из своих работ, написанных в 1960-х годах, обсуждал, почему многие так спокойно относятся к тому, что одни люди изгоняют других – «иных» – из их культуры и общества. (А в более жестких системах – и из жизни.) И вот Бруно Беттельхейм обронил очень точную фразу о том, что царящее в тоталитарном государстве спокойствие оплачено гибелью души.

Услышьте эту фразу и задумайтесь.

Теме «особых детей» вроде бы уделяется много внимания, относительно них год от года все подробнее разрабатываются программы, правила и регламенты интеграции и инклюзии. Так вот: если основная педагогическая работа в классе и школе ориентирована на усреднение учеников, на их оценивание лишь как «успевающих» и «отстающих» – то вряд ли что-то обнадеживающее ожидает здесь «особого ребенка», сколь бы прекрасные регламенты про его интеграцию и инклюзию не пытались применить.

И напротив: скорее всего, у «особого ребенка» появится шанс в том классе и школе, где обычный школьник рассматривается не только как ученик, улучшающий или портящий учебную статистику, а где важна его человеческая ценность в кругу других людей. Иными словами, там, где образование ориентировано на создание совместности на основе разнообразия индивидуальностей.

В какой системе ценностных координат мы работаем, от этого и зависят наши решения.

Итак, я полагаю, что культуры подразделяются по двум ценностным ориентациям. Существуют те, которые я называю культурами полезности, – и те, которые можно назвать культурами достоинства. И культура достоинства неизбежно связана с поддержкой разнообразия и признанием ценности «иного».

[28] Бардышевская М. К., Лебединский В. В. Диагностика эмоциональных нарушений у детей. – М.: Когито-центр, 2019.