Путешествие в пушкинский Петербург: читать начало книги онлайн

Бесчисленные извозчики – «ваньки» – в синих поддевках и высоких шапках были не менее характерными фигурами для петербургской улицы, чем вездесущие торговцы вразнос. Они терпеливо дожидались седоков на каждом углу и, завидев хорошо одетого прохожего, дружно кричали: «Барин! Куда изволите? Прикажите подавать!» Только специальных стоянок – бирж – насчитывалось в городе более трехсот.

Извозчики обычно были крепостными, приходившими в город на заработки, чтобы добыть денег на оброк. Один из таких извозчиков в начале 1820-х годов рассказывал другу Пушкина, декабристу Н. И. Тургеневу, что «принадлежит графу Петру Разумовскому, деревня в Рембовском (Ораниенбаумском. – Авт.) уезде, что крестьяне в сей деревне платят по 32 рубля с ревизской души, что прежде они платили гораздо менее, но что недавно Разумовский увеличил оброк». Так было в 1820-е годы, а несколько позднее размер оброка петербургского извозчика достигал 100 рублей, «не считая паспортных денег и податей».

Явившись в Петербург, будущий извозчик первым делом выправлял в полицейской Конторе адресов «билет» и номер, которые обязан был всегда иметь при себе. Жестяной номер вешали на спину, чтобы седок его видел и мог запомнить. В случае, если извозчик не потрафил седоку, вел себя «дерзко», рекомендовалось с виноватым самолично не «управляться», а заявить в полицию, указав номер, – и там «тотчас удовлетворят».

В «билете», кроме номера, имени и фамилии, указывалась часть города, где проживал извозчик. Обычно это была Московская часть, Ямская слобода – возле Лиговского канала. Постоянные жители Ямской слободы еще с петровских времен обязаны были «править гоньбу» – выставлять для казенных надобностей по три лошади с ревизской души. Некоторые ямщики, разбогатев, держали извозчичьи дворы. От них работали извозчики, не имевшие ни собственных лошадей, ни экипажей.

Нанять извозчика в Петербурге стоило дорого. За проезд от Аничкова моста на Невском до дома Клокачева в конце Фонтанки Пушкин платил 80 копеек – почти дневной заработок мелкого чиновника.

Но вот в марте 1830 года «Северная пчела» сообщила, что с лета текущего года в Петербурге появятся «городские кареты, известные в Париже под названием omnibus, для доставления небогатой, то есть многочисленной части нашей публики, средства за небольшую плату посещать загородные места, для освобождения оной от монополии летних извозчиков, которые тогда именно набавляют цену за перевоз, когда большей части публики настает в этом надобность».

На Невском проспекте, за Аничковым мостом, в доме купца Миняева открылась контора омнибусов. Омнибусы ходили по трем маршрутам: от Казанского моста и Думы к Крестовскому острову, к Старой и Новой Деревне. Отходили омнибусы в 9 и 11 часов утра, в 2, 4, 6 часов дня и 9 часов вечера. Сверх того, они отвозили желающих в Каменноостровский театр, а в праздничные дни – на Крестовский и Елагин острова.

Омнибусы представляли собой большие кареты, запряженные четверкой лошадей. Впереди сидел кучер, сзади, снаружи, на особом сиденье, – кондуктор с трубой. Карета разделена была на две половины. В каждой помещалось по шесть человек, сидящих по три в ряд лицом друг к другу. Такое же количество пассажиров помещалось на империале – на крыше кареты, где стояли скамьи; туда поднимались по откидной лесенке. Отправлялся омнибус по сигналу кондуктора.

Открытие омнибусного сообщения вызвало у петербуржцев большой интерес. В первый день возле Думы собралась толпа народа, чтобы поглазеть на новшество. Места в омнибусах брали с бою.

Однако подавляющему большинству жителей столицы и извозчики, и омнибус были не по карману. Они ходили пешком, иногда по многу верст ежедневно, из одного конца города в другой.

Привилегированная часть публики, люди богатые, не пользовалась ни извозчиками, ни омнибусами по иной причине. Они ездили в собственном экипаже, на собственных лошадях, щеголяя друг перед другом красотой лошадей, экипажа и упряжи. За хорошую породистую лошадь платили от тысячи до четырех тысяч рублей.

Петербургские каретные мастера придерживались в своей работе «английского вкуса», соединяя солидность и прочность с удобством и легкостью. Быстрая езда (в Петербурге ездили очень быстро), большие расстояния и булыжная мостовая требовали от экипажей особой прочности. Известные каретные мастера, такие как Иохим, наживали немалые капиталы.

В сараях столичных богачей стояли экипажи на все случаи жизни – от легких дрожек и саней до больших дорожных карет. В таких каретах выезжали не только с кучером, но и с форейтором на «выносной» паре лошадей и с лакеями на запятках. Кучера, с окладистой бородой, в красивых кафтанах, облегающих сверху и широких книзу, перетянутых кушаками с «персидским узором», в высокой шляпе с загнутыми полями, ловко управлялись с четырьмя крестообразно схваченными плетеными цветными вожжами. Форейторы, (их выбирали из красивых крепостных мальчиков) в таком же наряде, как кучера, сидя в высоком седле и управляя передней парой, звонко кричали прохожим:

– Пади! Пади! Вправо держи!

Как в «Евгении Онегине»:

Кучера принадлежали к привилегированным слугам. Лейб-кучер императора был известной персоной. В 1822 году на заседании совета Академии художеств президент внес предложение избрать в почетные любители графа Аракчеева, графа Гурьева и графа Кочубея, как людей особо близких к государю. На это вице-президент Академии А. Ф. Лабзин возразил, что если считают нужным выбрать этих трех лиц за их близость к государю, то он предлагает в почетные любители Илью Байкова, который не только близок к государю, но даже сидит впереди него (Илья Байков был лейб-кучером Александра I). За эту дерзость Лабзина вскоре выслали из Петербурга в дальнюю глухую деревню.

От царского кучера в самом деле порой зависело больше, чем от министра. Случалось, его подкупали богатым подарком, чтобы он в нужном месте придержал лошадей – тогда проситель мог кинуться на колени и подать царю прошение.

Специальное придворное Конюшенное ведомство ведало многочисленными дворцовыми лошадьми и экипажами. Огромное здание ведомства, построенное В. П. Стасовым в 1817–1823 годах, – вернее, комплекс зданий – находилось на Конюшенной площади и набережной Мойки. Здесь были конюшни и экипажные сараи, а также Конюшенная контора, квартиры чиновников, помещения для кучеров и конюхов, седельные и шорные мастерские, сеновалы и склады овса. В здании придворных конюшен помещался и музей.

Не меньше, чем экипажей на улицах, было в Петербурге всякого рода лодок на реках и каналах. Мостов в городе не хватало. К тому же наплавные мосты через Неву в бурную погоду снимали, и сообщение между обоими берегами прекращалось.

На Большой Неве существовало двенадцать перевозных пристаней с лодками и другими судами. Имелись перевозы на Малой Неве, на Большой Невке и на других реках и каналах – всего по городу больше тридцати. Все перевозы Городская дума сдавала с торгов частным лицам, и те взимали с переправлявшихся плату по таксе. На больших пристанях Невы и Невки за переправу на судах с двумя гребцами брали по 4 копейки с человека. На двух пристанях – Мытнинской и Охтинской – по 2 копейки. Во время разведения мостов на всех этих перевозах взимали по 6 копеек. В дурную погоду, когда Нева волновалась, плату набавляли до гривенника.

Переправа через каналы стоила 1 копейку. Военные и охтинские плотники от платы за перевоз освобождались.

За перевозку на лодках и других судах тяжестей платили: за бочки с грузом до 10 пудов – 20 копеек, от 10 до 25 пудов – 30 копеек. За шкаф, комод и прочую мебель – по 15 копеек с большой вещи и по 2 копейки с малой. За куль муки и прочих припасов – по 5 копеек. За карету – по 2 рубля. За дрожки – 1 рубль. За телегу или сани – по 30 копеек. За лошадь – 25 копеек. За крупный рогатый скот – по 10 копеек с головы, за мелкий – по 2 копейки.

В 1815 году в городе насчитывалось 520 лодок, 295 яликов, 268 «ельботов», 60 «голиотов», 38 катеров, 45 «щерботов», 65 небольших мореходных судов. К 1830-м годам количество это почти удвоилось.

От берега к берегу сновали лодки перевозчиков. Под удалые песни гребцов скользили по воде прогулочные лодки богатых бар – позолоченные, с сиденьями, обитыми бархатом. На тех, что побольше, устраивали шелковые шатры. Гребцы носили одежду особого рода. Так, «гондольеры» князя Юсупова были наряжены в вишневого цвета куртки, богато отделанные, и шляпы с перьями. Красиво разодеты были и гребцы на лодках, принадлежавших Адмиралтейству.

Катание на лодках с поющими гребцами было излюбленным развлечением состоятельной петербургской публики.

Однажды юный Пушкин катался на лодке по Неве с отцом и знакомыми. Погода стояла прекрасная. Вода была так прозрачна, что просматривалось дно. Пушкин вынул из кошелька несколько монет и одну за другой бросал их в воду, любуясь их падением и блеском. Можно себе представить, что испытывал при этом скупой Сергей Львович.

Живя в Петербурге после Лицея и в 1830-е годы, Пушкин часто пользовался лодками.

Важными событиями для жителей столицы были ледостав и ледоход на Неве. Поздней осенью, когда Нева начинала замерзать, и весной, когда ее «ломало», мосты снимали. На несколько дней, а случалось и недель, прекращалось сообщение между левым берегом – Адмиралтейской стороной, и правым – Петербургской и Выборгской, а также с Васильевским островом. Ледостав на реке осенью, а также вскрытие Невы весной бывали предметом толков, а часто и «закладов», то есть споров, пари.

Осенью 1830 года, по свидетельству «Северной пчелы», «расстройство сие кончилось невероятно скоро». В воскресенье 16 ноября было 6 градусов мороза. При появлении льда на Неве мосты сняли. А в среду 19 ноября уже переходили по льду с Васильевского острова за Горным институтом. 23 ноября снова навели Исаакиевский мост, а 25-го – Воскресенский.

В зимнее время через Неву переправлялись главным образом по льду. С берега на берег шли пешеходы, катились сани и поставленные на полозья кареты. Опасные места, проруби отмечались елками.