А Николя обошёл кровать и, остановившись рядом со мной, шёпотом произнёс:
— Они меня пугают.
— Чем?
— Не знаю. Просто…
— Савелий, надо подержать голову, чуть приподнять. Глотает он сам, но…
— Давайте, я? — предложила сестрице Одоецкая.
Я потянул Николя в противоположный угол палаты.
— Не стоит им мешать.
— Да. Пожалуй… знаете… я… рассказал вашей сестре всё. И это такое облегчение. Она… она сказала, что не видит моей вины. Конечно, она очень добра…
— Как вам княжна?
— Татьяна Васильевна? О, она поправится. Возможно, некоторое время будет наблюдаться ослабление дара и даже некоторая утрата контроля, но не вследствие приёма препаратов. Скорее уж ему, как и телу, нужно время, чтобы восстановиться. Я бы рекомендовал умеренные, но регулярные нагрузки.
— А как женщина?
— В каком смысле? — Николя очень удивился. Потом понял. И возмутился. — Она пациент!
— Ага. Пока. А ещё целитель.
— Знаете, это… это оскорбительно. Настолько, что… у меня появилось желание вызвать вас на дуэль.
— Не стоит, — сказал я, покачав головой. — Во-первых, нехорошо бить целителей. Во-вторых, нехорошо бить будущих родственников. А уж родственников-целителей вдвойне нехорошо.
— Людей в принципе бить нехорошо, — Николя прищурился, наблюдая за происходящим.
— Ну, тут я бы поспорил. Люди разные бывают.
Я тоже смотрел. Фигня, издали реально выглядевшая как молоко, заливалась в болезного. И вроде бы ничего не происходило, но…
— Сердцебиение ускоряется, — Одоецкая перехватила запястье. — Пульс учащённый, поверхностный.
— Силу не использовать!
— Я помню. Я считаю. Дыхание становится поверхностным.
— Стоп.
— Нет, — я мотнул головой. — Давайте дальше.
— Но…
— Дальше. Пожалуйста.
Я видел, как это перламутровое молоко, попав в человеческое тело, меняет его. Сила, в нём накопившаяся, расползается тончайшими нитями, прорисовывая вязь кровеносных сосудов. И эта вязь, мерцающая, молочно-белая, опутывает всё тело, от кончиков пальцев и… да, дальше.
Это по-своему красиво.
А ещё — жутковато.
И я шепотом описываю, что вижу. Вот она пробирается и в голову. И человек на кровати издаёт глухой стон, который заставляет Николя дёрнуться. Он не выдерживает. Подскакивает и хватает болезного за руку, уже с другой стороны кровати. Сжимает вялое его запястье. А пальцы вдруг вздрагивают, пытаясь сжаться.