Юдоль: читать начало книги онлайн

Кириллов нервно теребит кончик серого галстука. В нём он вчера был на злополучном эфире.

– Пожалеть?! – Лапин выскакивает из-за стола.

Пиджак расстёгнут, верхняя пуговица штанов тоже, а на ногах серые носки, один с дыркой. Видимо, ступни взопрели от туфель, Лапин их скинул, а надеть к приходу подчинённого забыл.

Кириллов говорит сбивчиво, торопливо:

– Кажется, Бог у нас не прочь пошутить. И ещё он немного ревнивый, ну, совсем слегка. И смеётся иногда, я точно знаю, и плачет, и вздыхает! Растения полевые любит! Ромашки, васильки, мышиный горошек, мятлик!..

– Так… – страшно и тихо произносит Лапин. – Так… Продолжай…

– Помните, у Сологуба?!

– Не помню! – режет Лапин.

Он вообще не знает, кто такой Сологуб. Тем более и не Сологуб, милая, это я сочинил…

Кириллов молитвенно складывает ладони:

– Знаете, Георгий Сергеевич, мне ведь всех на свете до слёз жалко! Даже капиталистов американских! Я же понимаю, что бизнес этот чёртов для них вся жизнь! И медведей белых жаль, потому что льды тают! Собак бездомных! И если я читаю литературу, просто художественное, то автору тоже очень сочувствую, он так мучился, старался! Всегда пишу потом на последней страничке, где выходные данные или оглавление: «Большое спасибо, мне очень понравилось!» В магазине продуктовом в «жалобной книге» хвалю обслуживание и товары! И за вас у меня так сердце болит! И за Горбачёва Михаила Сергеевича! За него особенно, потому он самый несчастный человек на Земле!..

– Как прикажете вышесказанное понимать, Леонид Игоревич?.. – переходит на «вы» Лапин; это максимально дурной знак.

– ЭХО! – осенённо восклицает Кириллов. – В письме прочёл сегодня! Эпидемия хронического отупения! Это она всё! Мы должны помочь стране и человечеству!

– От вас заявление по собственному желанию! – сухо произносит Лапин и отворачивается. – Вчерашним числом! Пропуск и ключи от кабинета сдайте на проходной! Свободны!..

Кириллов хочет что-то сказать, но горло пересохло. Он просто кивает.

– И не забывайте о подписке! – добавляет Лапин со зловещей интимностью в голосе. – У неё нет срока давности, она бессрочная!..

Министр намекает, что, даже уволенный, Кириллов обязан до конца дней держать язык за зубами – молчать про истинные размеры башни.

А никто и не собирается трепаться. Кому интересно, что останкинский вавилон – архитектурная иллюзия, а в «масштабных» высотках потолки всего полтора метра, и ходить там можно только согнувшись в три погибели? Да что Останкино, если всё советское бытие – телевизионный сон, грёза о светлом будущем.

Спускаясь по винтовой лестнице, Кириллов уже не ведёт счёт ступеням.

«Почему мне всё равно? Даже стало легче на душе. Может, и правда отупение?.. Какой сегодня день? Неужели среда?..»

Мир будто накренился куда-то вбок и летит, или это голова пошла кругом? Всё такое зыбкое, смешное и страшное одновременно.

Уменьшенные корпуса заканчиваются миниатюрными гаражами, точно построенными для детских машин с механическим педальным приводом. В витрине съёмочного павильона отражаются аллея карликовых тополей и сам Кириллов.

Диктор переживает эффект дежавю. Он определённо видел такую же суетливую фигурку. Но где, когда?.. И вдруг вспоминает. Очень давно, в нежном детстве. Но это был не человек, а голубь. Очень похожий на маленького озабоченного мужчину в плаще, что переминался, заложив руки за спину, – прям как сейчас Кириллов. Завидев меня на дорожке, голубь не упорхнул, а бежал в кусты. Шуршал там страхом и одиночеством, потом затих. Я опустился рядом на корточки. Ветки росли слишком плотно, и голубю некуда было податься – сидел, нахохлившись, в природном шалашике, ставшем ловушкой. Такой несчастный, жалкий, словно его разжаловали из птиц. Я решил мысленно поддержать голубя: «Эй, приятель, не раскисай! Соберись, жизнь не кончилась, всё наладится!» Взрослые настрого запрещали подбирать с улицы шелудивое зверьё – котят, собак-хромоножек. Канючил: «Давай этого приютим, он болен!» Бабушка тянула за руку: «Без нас выздоровеет!» Я упирался: «Но как, бабуля?!» – «Съест целебную травку!» – «Точно?!» Я брёл домой, надеясь, что голубь, отдохнув, склюёт врачебное соцветие, и ему станет получше.

Ночью лил дождь. Грызла мысль, что надо было насыпать в просторную коробку хлебных крошек, посадить туда голубя и укрыть в подъезде. Наутро октябрёнок Кириллов протопал мимо кустов. Он уговорил зрение, что шалашик пуст, хотя сквозь ветки просвечивал лежачий холодный абрис – сизое крыло…

Диктор изучает в оконном стекле своё растерянное лицо, плащ цвета голубиного оперения. Чтобы лишиться естества, птице достаточно утратить возможность полёта. Но в какой функции понижают человека? Способности говорить, делиться новостями? Что нужно извлечь из милой, чтобы она перестала быть собой?

Возвратившись в кабинет, Кириллов складывает в портфель личные вещи: стаканчик для карандашей, набор фломастеров, фотографию семьи, пару рабочих блокнотов.

– Сильно распекали?! – заглядывает Лианозова. В руке у неё сетка с апельсинами.

Кириллов пожимает плечами:

– Изрядно…

– Выговор?