Георг приезжает завтра. Иоганна Елизавета покажет письмо ему и мужу. Они не будут с ней княгиней Ангальт-Цербста урождённой герцогини Гольштейн-Готторпской спорить.
А дочь? Пусть только возразить попробует!
Да и не будет она возражать. Умная выросла девочка.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года.
Мы с Настей танцевали аллеманд. Она, сверкая бриллиантами и улыбкой, просто упивалась завистью и волнами ненависти. Как же они все её достали! Как она их всех ненавидит! Впрочем, как и я. Интересно, есть в высшем свете хоть несколько лиц, которые с приязнью относятся друг к другу? Вряд ли.
Анастасия действительно хорошо танцевала. Этого у неё не отнять.
В чем ещё наше преимущество, как признанной Императрицей пары? Хотя бы в том, что нам можно нарушать все нормы приличия на балу и мы не обязаны менять партнёра после каждого танца. Вообще не обязаны. Да, что там не обязаны, будет дикой глупостью это сделать!
Нет, мы были вместе. Я ей что-то говорил, она улыбалась, что-то отвечала. Насколько она хорошая собеседница я ещё не понял. До бала мы виделись (не считая прошлых балов) всего несколько минут и всё по делу сценария — кто где стоит и что говорит/делает. Так что реально со своей новой пассией я познакомился только здесь.
А она вполне мила. И язычок подвешен. Я про беседу если что. Явно образована, с хорошим словарным запасом. Насколько глубоки её познания я не мог определить на балу, но для танца она была вполне и грамотно остроумна, и за словом в карман платья не лезла. Что ж, посмотрим. Мне с ней детей не крестить. Хотя, кто знает?
Она пока выше меня. Чуть-чуть. Но, очень стройна. Танцуемый нами немецкий танец позволяет партнёршу за талию обнимать. И чуть ниже. Прижаться друг другу. Меня уже заводит.
Настя чувствовала моё возбуждение. Чуть стеснялась, но не отстранялась. Танец летел легко и непринуждённо…
Вечер был прекрасным.
По залу прошёл шелест.
Мы синхронно обернулись, остановив танец. И не только мы. Оркестр замолчал.
Императрица, вся красная от гнева, стояла посреди залы.
— Подойди!
Это касалось той женщины, с которой в начале бала общались Анастасия и её мать.
Та, бледная, подошла.
Тут я обратил внимание, что у Анны Лопухиной (а это была именно она) такое же платье и такая же роза в волосах, как у её Государыни.
Я знал эту историю, но не думал, что это случиться сегодня. В общем, Лопухина уже много лет ведёт войну с Елизаветой. Дразня её, как только возможно. Подкупала портных и узнавала, в каком наряде будет на балу Цесаревна и приходила первой и в таком же, унижая её раз за разом. А однажды устроила приём у себя, и выведав у очередного портного подробности ткани платья Цесаревны, перетянула всю мебель этой тканью и шторы повелела повесить из того же материала. И когда вошла Цесаревна в таком же платье… В общем, над ней потешался весь высший свет. Лизавета ничего ей сделать не могла. Тогда. Но, не забыла. Она вообще никому ничего не забывает.
Никогда.
Самое неприятное в этой истории то, что рядом с Лопухиной всё время была мать Анастасии. Поэтому ужас в её глазах я вполне понимаю. Сейчас Матушка развернётся. Мало не покажется никому.
Заигралась Лопухина. Да и мать Насти тоже. Тем более в такой день!
Твою ж мать!
О чём бабы думают? Непонятно. Неужели неясно, что времена изменились и за такие шалости Сибирь — просто санаторий?
Ведь у Ушакова дыба вовсе не для научных опытов!
— Пётр…
Я Настю почти держал на руках.
— Тихо, душа моя, тихо. Я рядом. Всё хорошо.