После встречи Вера Николаевна отвела меня в сторону:
- Анна, - она использовала мой псевдоним, уважая мое желание оставаться в тени. - Я хотела бы предложить вам постоянную колонку. Еженедельно. С соответствующим повышением гонорара.
Я замерла:
- Постоянную?
- Да, - она кивнула. - Ваши тексты получают отличные отклики. Читатели ценят вашу искренность и глубину анализа. Редко встретишь автора, который сочетает профессиональные знания и такую… эмоциональную проницательность.
Я почувствовала, как глаза наполняются слезами. Эмоциональная проницательность. Рома называл это "излишней чувствительностью" и "неспособностью мыслить рационально".
- Спасибо, - я сглотнула комок в горле. - Я… я с радостью принимаю ваше предложение.
- Отлично, - Вера Николаевна улыбнулась. - И подумайте о следующей теме. Может быть, что-то связанное с искусством как формой исцеления? Я заметила, эта тема проходит красной нитью через ваши работы.
Теперь, шагая по улице и вдыхая холодный воздух, я чувствовала странное опьянение. Не от алкоголя, а от свободы, от сознания собственной ценности, от того, что моя работа была признана и оценена.
Я уже собиралась перейти дорогу к остановке, когда заметила черный внедорожник, медленно двигающийся вдоль тротуара. Сердце пропустило удар, когда тонированное стекло поползло вниз.
- Лея.
Один слог, одно имя. Но этого было достаточно, чтобы весь мой триумф, вся радость мгновенно испарились, сменившись холодным, липким страхом.
Роман.
- Нам нужно поговорить, - его голос звучал спокойно, почти деловито. - Садись в машину.
Я отступила на шаг, оглядываясь по сторонам. Улица была довольно оживленной: люди спешили по своим делам, никто не обращал внимания на женщину и дорогую машину.
- Нет, - мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. - У нас нет тем для разговора, Роман. Всё общение - через адвокатов.
Его лицо оставалось непроницаемым, но я знала, что внутри него сейчас бушует ярость. Научилась распознавать эти микровыражения за годы брака: легкое подергивание века, едва заметное напряжение в уголках губ.
- Не заставляй меня усложнять ситуацию, - его голос стал тише, опаснее. - Я просто хочу поговорить. О нашем сыне. О нашем будущем.
- У нас нет будущего, - я покачала головой, крепче сжимая сумку. - И ты нарушаешь судебный запрет, приближаясь ко мне.
Роман улыбнулся - той улыбкой, которая никогда не затрагивала глаз:
- Какой запрет? Я случайно увидел тебя на улице и остановился поздороваться. Ничего противозаконного.
- Случайно? - я не смогла сдержать горький смешок. - Ты следил за мной.
- Я знаю каждый твой шаг, - просто сказал он, и от этого спокойного признания по моей спине пробежал холодок. - Знаю, где ты работаешь. Знаю, куда ходишь. Знаю, с кем встречаешься.
Я сделала еще один шаг назад, чувствуя, как паника начинает подступать:
- Я вызову полицию.
- Вызывай, - он пожал плечами. - К тому времени, как они приедут, меня уже не будет здесь. А ты останешься с вопросом: что еще я знаю? Где Илья проводит дни? Кто его новые друзья? Какой у него психолог?
Я застыла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Он блефовал. Должен был блефовать. Адрес кризисного центра был конфиденциальным, Илья не выходил за его пределы без сопровождения.
- Ты ничего не знаешь, - произнесла я, но мой голос предательски дрогнул.
- Нет? - Роман снова улыбнулся. - А как тебе понравился торт, который подавали на дне рождения Нади? Илья особенно оценил шоколадный слой, верно?
Моё сердце пропустило удар. На прошлой неделе в центре действительно отмечали день рождения Нади - женщины, жившей в соседней комнате. И был шоколадный торт, от которого Илья был в восторге.