Тайная академия слуг: читать начало книги онлайн

Неужели в человеке действительно скрыта жажда унижать, топтать и уничтожать других? Может быть, прав был Фрейд, утверждая, что люди изначально агрессивны, что агрессия – это врожденная сущность человеческой природы? Просто социальные нормы и страх потерять лицо удерживают ее от выхода наружу. Но стоит создать подходящие условия – и вот она, проявляется во всей красе…

Насколько абсурдной ни была бы ситуация, ненормальное не должно возводиться в норму. Неужели они дошли до того, что такая неприемлемая вещь теперь считается абсолютно нормальной? Если вся социальная группа считает что-то нормальным, то становится ли это действительно нормой?

Хан Соджон была поражена всем происходящим. Ведь буквально только что все они колебались, не решаясь подойти к столбу, а теперь с каменными лицами плевали в нее, и никто и не подумал даже пробормотать слова извинения. Все отворачивались от нее. Казалось, что вся группа слилась в одно целое, становясь своего рода сообщниками в преступлении. Коллективно унижая Елисею, на которую никто из них не держал зла на личном уровне, они будто избавлялись от чувства вины и внутреннего беспокойства. «Ведь все так делают – я такой не один. Ничего тут не поделать, надо так надо» – так каждый из них оправдывал свой поступок. Такова психология человека – совершив преступление сообща, люди делят ответственность за содеянное, словно пытаясь облегчить бремя совести.

Для Елисеи теперь путь к выпуску был практически закрыт, учитывая ее наказание и штрафные баллы. Получается, в классе Лэсси теперь осталось 7 человек. Пак Ёнсо умерла, девочка с ожогами явно тоже теперь не сможет продолжить учебу, а Елисея, даже если каким-то чудом выдержит до конца, уже потеряла все шансы. «Если на каждом занятии по кулинарии кто-нибудь будет получать ожоги на лице, то в итоге останусь только я. И автоматически займу первое место. Разве это не удобно – и руки марать не придется…» Так, вероятно, думала каждая из учениц класса Лэсси.

– А вам что, особое приглашение нужно?

Осталось всего пятеро. Кан Юджин и Хан Соджон из класса Лэсси, одна ученица из класса Янки, одна из класса «Без выгорания» и один – из Тимоти.

Когда комендант взглянул на них с угрожающим видом, ученики из класса Янки и Тимоти неохотно вышли и плюнули Елисее в лицо. Потом они развернулись и быстро зашагали прочь, словно пытаясь убежать от своей совести.

Теперь остались трое. «По крайней мере, хоть кто-то из нас остается в здравом уме», – подумала Хан Соджон.

– Ты хочешь быть привязанной вместо Елисеи? – стал по очереди обращаться к каждой комендант.

Девушка из класса «Без выгорания» не выдержала и начала умолять со слезами на глазах:

– Пожалуйста, не надо… Это было последним напутствием моих покойных родителей. Они завещали мне уважать других, чтобы и меня уважали… – Ее голос задрожал. – Оставаться… добрым человеком…

Тут она не выдержала и разрыдалась. Кан Юджин еле сдержала рвущийся наружу смешок.

– Так что, ты хочешь, чтобы я привязал тебя вместо нее?

– Нет, не хочу, но…

Взгляд коменданта приковал ее к месту. Она представила себе, как, привязанная к столбу, будет терпеть это унижение. Сколько времени прошло? Десять секунд? Тридцать? Наконец под прицелом тяжелого взгляда она медленно направилась к столбу, как человек, идущий на эшафот. Плюнула. И, плача, развернулась и зашагала прочь. Весь ее мир был разрушен навсегда… Тогда никто не догадывался, что в будущем именно эта ученица всегда будет одной из первых вызывающихся участвовать в такого рода публичных наказаниях. С ожесточенным выражением лица топтать и плевать в других – и все ради собственного выживания.

– Твоя очередь. – Комендант равнодушно посмотрел на Кан Юджин, которая с нескрываемым презрением взглянула в ответ. Их взгляды словно столкнулись в схватке; из их глаз, казалось, сыпались искры. Впрочем, заранее было ясно, кто победит в этом безмолвном противостоянии.

– Ну на хер! – кинула она в лицо коменданту и плюнула Елисее в лицо.

Та самая Юджин, которая так жалела Елисею, приговаривая, что надо очень сильно отчаяться, чтобы пойти на убийство отца, плюнула ей в лицо…

Теперь остался только один человек – Хан Соджон. Комендант подошел к ней вплотную, но она не отступила под его напором, направив все силы на то, чтобы унять дрожь в ногах. Их взгляды встретились. Сама того не заметив, Соджон начала молиться про себя. Опустила глаза, чтобы он не прочитал в них беспокойство, тревогу, страх и ужас. Комендант стоял молча, не двигаясь.

Наконец Хан Соджон заговорила. Она пыталась подавить все эмоции и придать голосу спокойный тон, отчего он казался ниже:

– Привязывайте.

Наконец-то она смогла это произнести. Закрыла глаза. Уж лучше пусть в нее плюют, чем ей придется самой такое сотворить. Сделала ли она это ради Елисеи? Конечно же нет – ради спасения собственной души. Как отметил кто-то из известных психологов, самая опасная ошибка – это выплескивать тень, живущую в сердце, на окружающих.

Инстинкт насилия, покрытый тенью, бесконечная одержимость выживанием. Хан Соджон не хотела быть поглощенной этими чувствами и, будучи в их плену, оправдывать себя тем, что Елисея действительно оступилась и должна быть наказана, и что сама-то она только выполняет предписание и в этом нет ее вины. Она ясно понимала, что так не должно быть.

Комендант молчал. Хан Соджон, как будто не имея другого выбора, с трудом открыла глаза – его фигура по-прежнему молча возвышалась над ней. Он взглянул на нее сверху вниз.

– Привязать? – Его тон был словно у офисного работника, уточняющего распоряжение.

– Да. – Хан Соджон снова закрыла глаза.

Наказание Елисеи завершилось. Ремень развязали, и два охранника унесли ее в комнату в бессознательном состоянии.

Стоило Елисее выпить воды, как ее тут же стошнило. Несколько ночей подряд она не могла заснуть. С пустым взглядом смотрела на стену, а затем начинала биться об нее головой. Когда из соседней комнаты доносились возгласы возмущения, она останавливалась и начинала грызть ногти.

Хан Соджон не привязали к столбу. Вместо этого в качестве наказания за то, что она позволила себе выступить против порядков Академии, ее заперли в карцере. Там не было окон, и в него не проникал свет. Установили срок наказания – пять дней. Это не было личным решением коменданта, вымещавшего на ней свой гнев, – нет, он одинаково равнодушно относился ко всем ученикам. Таковы были правила Академии.

Карцер был местом, где оказалось негде пристроиться. Из-за отсутствия света было непонятно, какое сейчас время суток, – все застилала тьма. Там не было никаких звуков, кроме звука тишины – звука отсутствия звуков.