Журнал «Юность» №03/2024: читать начало книги онлайн

Кто-то вошел в комнату. Легкие шаги по направлению к кровати, половицы даже не скрипнули. Тень заслонила подсвечивающее сквозь веки солнце.

– Не умирай, – попросил знакомый голос. Ахмет.

Из местных. Помощник и давний друг.

Эдуард лежал на кровати. Сил доставало только на то, чтобы ловить обрывки воспоминаний да успевать додумывать мысли, которые обращались в пыль так же быстро, как хлопья пепла на пальцах. Славный путь пройден, славный. Рукой он ощупывал бревенчатую стену, ее шероховатость будто держала ускользавшую из него жизнь. Теплое дерево. Ель Шренка. Как удивительно переплетаются судьбы пытливых и охочих до знаний людей.

Его отец родился в старинном городе Дерпте, которому в период правления Александра III вернули ненадолго прежнее название Юрьев, а два года назад переименовали уже в Тарту. Улыбка царапнула сухие губы: даже на пороге смерти он помнил такие подробности. Там же, в Дерпте, окончил университет и Александр Шренк, который по заданию Императорского ботанического сада приезжал сюда в экспедицию и увез образцы по ботанике, зоологии, минералогии. В честь него и назвали ель-красавицу, полную силы и жизни.

Брат Оттон тоже окончил Дерптский университет, только физико-математический факультет, а не философский, как Шренк, и отправился сюда, в край семи рек.

Рядом раздалось покашливание. Ахмет не покинул его, замер на стуле подле кровати. Остался ждать последнего слова. А может, последнего вздоха.

Бревна стены согревали ладонь, тепло осязаемо разливалось дальше по руке и достигало стучавшего с перебоями сердца. Эдуард с закрытыми глазами видел золотистое свечение, тонкой нитью проникающее в него. Каждый росток, каждый лепесток, каждая хвоинка обладали таким свойством.

«От судьбы не уйдешь, – говаривал отец, когда Оттон стал главным садовником Казенного сада в Верном. – Что означает наша фамилия?» Сестры тотчас кричали хором: «Дерево!» Так что старший брат, физик и математик, все равно пришел к тому, что написано на роду всем Баумам.

Когда настал черед Эдуарда покинуть отчий дом, стоял холодный, дождливый октябрь. Матушка провожала в дорогу со слезами, добавляя природе сырости, шептала молитву, чтобы уберечь в долгом путешествии: «Господь да будет впереди тебя, чтобы указать верный путь». Пять родных сестер и две приемные облепили со всех сторон, как будто он отправлялся в ссылку. Отца больше заботила телега с саженцами и семенами. Он ходил вокруг и проверял, надежно ли они укрыты дерюгой.

Мысли перескочили на отцовскую книгу. Эдуард тогда еще учился в Санкт-Петербургском земледельческом институте, письмам из Пензы радовался, как дитя, тосковал. Домочадцы сообщали, что глава семейства Баум подолгу сиживал над рукописью. Писал он новомодным стальным пером, которому гусиное и в подметки не годилось. С наступлением сумерек отец, будучи во власти вдохновения, распоряжался по поводу лампы. Заправленную керосином «летучую мышь» держали наготове и несли по первому требованию.

– Ахмет…

– Доктора позвать? – Тот снова заслонил собой майское солнце.

– Нет. Подай отцовскую брошюру.

Четыре шага до шкафа, четыре шага обратно, и Ахмет вложил книгу в его руку.

– Благодарю.

Много раз прочитанное предисловие он помнил наизусть: «В августе месяце 1870 года исполнится 50 лет со времени основания Пензенского Училища Садоводства. Ввиду юбилея этого учебнаго заведения Департамент земледелия и сельской промышленности, с разрешения г. Министра государственных имуществ и сельской промышленности генерал-адъютанта А. А. Зеленаго, еще в минувшем 1869 году поручил заведывающему Пензенским училищем садоводства, коллежскому советнику Бауму, заняться составлением исторического обзора действия упомянутаго училища для напечатания особою брошюрою». Он нащупал торчавший из книги уголок бумаги. «Да благословит тебя милосердный Бог», – добавляла матушка в конце каждого письма. Одно из них он и заложил меж страниц. Теперь на смертном одре оба родителя были рядом.

Отец отдал училищу садоводства двадцать лет и оттого со всем тщанием описал в книге и устройство заведения, и характер, и идеи. Отдельной главой поведал о пчеловодстве, считая его побочной, но выгоднейшей стороной сельского хозяйства. С шелководством, увы, было сложнее, отмечал отец в своем обзоре. Из-за позднего открытия весны и суровости климата тутовое дерево в Пензенской губернии приживалось трудно и никогда не отличалось высоким ростом, отсюда недостаток корма для шелковичных червей.

Как отец радовался вести, что Оттон не только устроил в Казенном саду плантацию шелковиц, но еще и ратовал за продажу саженцев окрестным жителям. В Верном легче распространялось шелководство, здешний климат – не чета пензенскому – этому благоприятствовал. «В Казенном саду сейчас, по моим личным подсчетам, две с половиной тысячи трехлетних деревьев шелковицы, еще пару тысяч из Ташкента высадим настоящей весной», – писал Оттон в марте 1874 года в Пензу.

Спустя год в октябре к нему прибыл Эдуард. Долгим был путь сюда. Сюда, где прошла жизнь и уже заглядывала в лицо смерть. А тогда его, двадцатипятилетнего, заворожили и привольная киргизская степь, и такая же привольная песнь возницы, которую тот выводил всю дорогу. Эдуард не понимал ни слова, но чудилось, что смысл ему открывался. Пел старик о том, что видел: о понурых лошадях, о скрипе усталой подводы и даже о нем, Эдуарде, который постоянно оглядывался, не сползла ли дерюга с драгоценных саженцев. Иначе брат с отцом ему бы не простили.

Осенняя распутица расхлябила дорогу, и на самом въезде в Верный колесо застряло в грязи, пришлось толкать телегу. Сначала пытались вдвоем, потом выскочил откуда-то мальчонка лет двенадцати в ветхой одежонке, смуглый и верткий. Вместе они освободили увязшее колесо.

– Ахмет, – с важностью сказал бойкий отрок и влез на подводу, намереваясь сопроводить их или попросту прокатиться.

– Эдуард.

– Едиль, – старик-возница поправил на киргизский лад. Он еще в начале пути придумал попутчику новое имя после безуспешных попыток выговорить настоящее.

Позже Эдуард узнал, что местные так называли великую реку Волгу. Он принял это изменение. Оттона здесь величали Атымтай или господин Баум, он рассказывал об этом в письмах.

В окно повеяло знакомым дымком. Должно, Лена растопила самовар на сосновых шишках, бересте и дубовых колышках, которые горели жарче, чем березовые. Захотелось крепкого чаю с горстью трав, пахучего и горячего, чтобы вздрогнула кровь и быстрее побежала по венам.

– Давай чайку попьем, Ахмет.

Тот вышел, бесшумно ступая в войлочных сапогах.

У Эдуарда тоже были такие: мягкие, легкие, теплые. А еще тымак – шапка с лисьим мехом, в которой щеголял тот старик, что привез его в Верный. И войлочный колпак, и шапан с широкими рукавами, украшенный «верблюжьим следом». Так называли вышитый рисунок, который оберегал путников в дороге и сулил благополучное возвращение домой.

Дом… С того момента, когда они тянули застрявшую в жирной грязи телегу, и по сей, должно быть, последний час дом его здесь, на благодатной земле Семиречья.