Журнал «Юность» №05/2023: читать начало книги онлайн

Свечение не проходило, я несколько раз моргнул, но оно не никуда не исчезло.

– Не-ет, – механически ответил я, не спуская с него глаз.

Он был усталым, тяжело двигался. Наверное, был конец смены, и уже немолодой организм молил об отдыхе.

– У вас случился приступ, гипертонический криз, вы потеряли сознание в парке. Что-нибудь припоминаете? – дежурно спросил он.

– Виски словно проткнули насквозь, было больно. И цвет пропал, – зачем-то добавил я.

– Да, именно так это и происходит. А из-за сжатия сосудов снижается зрительная функция, поэтому наблюдается мерцание, – понимающе объяснил он.

«Это было отнюдь не мерцание, а полная потеря цветового зрения», – подумал я, но промолчал. А к темно-фиолетовому добавилось едва уловимое оранжевое свечение возле его головы. Врач продолжил что-то говорить, но его я уже не слушал, а лишь наблюдал эти вспышки, цветовой код, который мне предстояло расшифровать.

Этот человек был глубоко уставшим, не только физически, но и психологически, он хотел покоя. Разочарование пронизывало почти каждый его день, быть может, поэтому ему так хотелось уйти, но нужда не позволяла этого сделать. Он испытывал ко мне жалость, думая, что я одинок в этом мире, как бездомный щенок, а собак он любил больше всего на свете. Он был добрым и мягким, но прятал себя под маской мнимого равнодушия.

С того самого дня я больше не мог читать мысли других, и после выхода из больницы мне предстояло заново учиться жить в мире, где я был в некотором роде слепым. Оказалось, что не видеть то, о чем думает другой, такой же дар, как и видеть. Не могу сказать, что мне было легко свыкнуться с этим, но я стал куда более внимательным и чутким, чем раньше. Ведь теперь стало невозможным просто прочесть то, что на душе у другого, а можно было лишь наблюдать за выражением его глаз, лица, жестами и интонацией. Еще какое-то время я мог видеть свечение, но со временем это случалось все реже и реже, и мне стало казаться, что я все это выдумал. И лишь одна вещь, случайно найденная в шкафу моего деда, в квартире которого я теперь жил, не давала мне усомниться в реальности произошедшего.

Трубка кобальтового цвета с осколками цветного стекла лежала, скорее спрятанная, чем забытая, на самой верхней полке шкафа. Она была старинной, украшенной золотым орнаментом по краям, возможно, в буквальном смысле золотым. Мне не довелось застать деда, но бабушка рассказывала, что он любил антикварные безделушки. При повороте трубки ее цветные элементы отражались и создавали меняющиеся симметричные узоры. Они возвращали меня в тот самый день, позволяя снова и снова проживать тот опыт, не давая забыть связь с Ним и его миром. Смотря в калейдоскоп деда, я каждый раз видел линию, она появлялась, неся с собой цвет, ломалась, гнулась, разделялась, соединялась и ударялась о пространство, создавая новые формы. Ее движение рождало цвета, оттенки, тона. У них была своя плотность, температура и даже звук…

Ася Кочергина

Теплый желтый

Вера провела пальцем по тумбочке, на глянцевой пыльной поверхности остался округлый вытянутый след. Она вытерла палец о плед и повернулась на другой бок. Характерная для ранней юности апатия густо заполняла комнату и скапливалась по углам. Недавно открывшаяся способность к абстрактному мышлению вытаскивала из своих рукавов плотные ламинированные карточки, с четкими, как из недавних детских книжек, картинками. Человечество – обречено, смысла – нет, общество – безропотная масса, идеи – тщетны, права – иллюзорны, намерения – пусты.

Тюлевые занавески, голубоватый свет настольной лампы, старый ноутбук, палетка теней на подоконнике, кружка с засохшей кофейной пленочкой – какой отвратительный хлам, тоже пыль, лишь на время слепившаяся в более крупные, но не менее примитивные формы.

Юность со свойственной ей импульсивностью опрокидывала привычный и недавно любимый Верин мир, смахивала рукавом своего балахона, предлагая в качестве альтернативы только вакуум абстрактных понятий и нерешаемых экзистенциальных задач.

Вера закрывалась пледом с головой. Покалывало голые икры. Ей вспоминались длинные разговоры, которые она вела с ним под теплыми, южными соснами. Они переплетали вино и слова, философию и иронию. Небо расплывалось над ними своей бархатной синей гуашью и обещало одно только счастье. Вдвоем бесстрашно и весело шагали они тогда в любые теории, сны, догмы, мифы и дискурсы. Она была избранным собеседником, читателем главных книг, слушателем вечных истин. Уже не небо и сосны вращались над ними, а величественный и вечный заводной механизм жизни, собранный по тончайшим чертежам, механизм, который медленно разворачивал вокруг них золотую гармонию. Рай еще бережно хранил двух своих странников.

Вера шла на пары, а вместо этого садилась на качели во дворе и слушала музыку до самого вечера. Уже в сумерках смотрела, как мамы забирают детей из сада, как отцы засиживаются в машинах, чтобы не подниматься домой, как лупят поводками своих собак соседские старухи.

Господи, какой отвратительный цирк. Как можно все это выносить, как можно проживать каждый из этих дней, думала Вера, ощущая собственным носом набежавшие сопли в носу мальчишки и вкус ментоловых сигарет курящего в машине мужчины. Вера проживала этот вечер вместе с каждым из них, и с каждым же из них она в этот вечер превозмогала. Потом шла домой, подолгу сидела на подоконнике в подъезде, пока отец не выходил ее искать.

– Дура, бешеная! Мать обзвонилась уже. Она тут жопу морозит, пока все мечутся. Иди домой быстро.

Вера курила на балконе, смотрела в окна напротив, вниз на машины, вверх на два мигающих огонька на крыльях самолета. С правого крыла – зеленый, с левого крыла – красный.

Ничто золотое, тонкое, правильное и вечное не вращалось над ее головой. Только пара пролетов соседских балконов и плоская крыша многоэтажки. Разочарование в себе и бессмысленность происходящего переплетались, придавливали коротким глухим плачем и ватной тоской.

Измотанную девушку с самого утра встречала новая порция рефлексии. Старая знакомая разваливалась рядом с Верой на диване, раскладывала методичными движениями пасьянс новых карточек с вопросами: что ты умеешь, для чего ты тут вообще, на что ты сгодишься, в чем твое предназначение, чего ты хочешь достичь, зачем стараться.

– Верыч, привет! Пошли пройдемся. Я ненадолго, – сказала приехавшая сестра, заглянув в комнату.

– Оль, возьми ее, возьми. Может, хоть тебя послушает. Валяется, шатается и курит. Отцу грубит, со мной вообще уже не разговаривает. Ты знаешь, что она академ взяла. Академик, блин. И чо теперь? Год на диване валяться будет?

– Теть Тонь, я знаю, да. Мама рассказывала. Мы пойдем сейчас погуляем, не переживайте. Где Веркина куртка? Верыч, ну пошли, харе тут шланговать. Я тебе машину свою покажу, ты ж еще не видела!

Вера любила двоюродную сестру. Надев куртку и замятые кроссовки, вышла с ней во двор. Было зябко за воротником. Дошли до машины, Оля завела двигатель, дизель послушно рыкнул в ответ. Девушки сели, теплый воздух понемногу согревал небольшое пространство. Оля рассказала что-то про покупку машины, Вера молчала. Но в один момент, перебив сестру, сказала:

– Олич, я ведь тогда с ним думать начала, вопросы задавать. А отвечать у меня не получается… Руку протягиваю, а ухватить не могу. Оль, зачем это все…

– Верыч, милая, да ты на все ответишь! Господи, тебе двадцать лет, еще столько ответов впереди. Мне кажется, я в двадцать лет только пиво пила, а ты о смыслах жизни думаешь. А Вова твой мудак просто редкостный. Взрослый мужик несет ответственность за отношения с девчонкой молодой. Так, погоди, облокотись на спинку. Ща, вот. Поехали!

Оля, перегнувшись через Верино кресло, нажала на кнопку, и спинка стала медленно раскладываться назад. Сиденье плавно разогнулось.