Журнал «Парус» №87, 2021 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Зайди.

Зашли.

Владимир Григорьевич подошел к «своему» роялю, открыл его привычным быстрым движением, готовясь что-то играть.

— У тебя проблемы с сонатой Моцарта, как я слышал. Ноты с собой?

Я достал сборник скрипичных сонат Моцарта, открыл «Вторую», поставил ноты на пюпитр инструмента. Попытался было оправдаться:

— Интерпретационных проблем с Моцартом нет, просто некогда поучить. Педагог волнуется из-за экзамена. Позанимаюсь, и «все образуется».

Владимир Григорьевич, сняв очки, сощурившись, близоруко посмотрел в нотный текст сонаты. Улыбнулся, наверное, двусмысленной в данных обстоятельствах цитате из «Анны Карениной»:

— И тем не менее. Мы не проходили с тобой Моцарта. Нужно кое-что тебе рассказать.

Профессор достал сигарету, стал ее разминать и не без заметного удовольствия принялся объяснять:

— Ты понимаешь, Моцарт был, прежде всего, оперным композитором. Его время — пик популярности оперной музыки. Знаменитыми становились именно создатели оперы. А он стремился быть знаменитым. Так воспитали. Да и осознавал несомненную свою гениальность.

Владимир Григорьевич закурил сигарету, посмотрел на меня, надеясь встретить удивление, вопросы. Но я, провоцируя его дальнейший рассказ, старался не показать интереса — слушал, принимал к сведению.

— Сейчас мы больше ценим его симфонии, изумительной красоты квартеты, камерную музыку. Но в то время публика о композиторе судила по операм. Но дело не только в публике. У Моцарта психология оперного композитора. В его душе рождались вокальные мелодии, даже когда он укладывает их в структуры сонатного аллегро. У него в сонатах драматургические контрасты напоминают «оперные страсти». Главное — мелодия. Фактура его фортепианных произведений прозрачна, нот «мало», поэтому каждый выразительный элемент должен стать «важным событием».

Он поиграл несколько мелодий из сонаты, ноты которой стояли на пюпитре. Действительно, как я заметил, у него получалось вполне по-оперному.

— Попытайся так его слышать, играть. Не делай из моцартовских сонат произведения Бетховена. Вот он-то был, прежде всего, — симфонист!

Мне данное объяснение музыки Моцарта показалось интересным, хотя и не бесспорным. Не стал возражать, а просто поблагодарил. Как выяснилось — правильно сделал. И не то, чтобы стал, разучивая Моцарта, воображать оперные сюжеты — просто запомнил и повнимательнее стал относиться к мелочам, добавив выразительности в каждый элемент моцартовской звуковой ткани.

Владимир Григорьевич, видя мое притворное равнодушие, «понимающе» улыбнулся:

— Иди, учи, занимайся.

Весьма довольный, прежде всего тем, что для меня все благополучно закончилось, попытался побыстрее покинуть класс, но профессор меня остановил:

— Садись, еще послушай. Я никогда не вел класс ансамбля, но играл много. Обрати внимание — иногда музыка выстраивается таким образом, что твой партнер становится солистом. Нужно соблюдать баланс звучания, подобно тому, как у нас на фортепиано оформляется отношение мелодии и аккомпанемента. Но за счет тембра мелодия скрипки хорошо будет слышна — и это нужно учитывать. И еще — в ансамблях нужно играть не так субъективно, как ты привык. Вот теперь можешь уходить!

Через пару месяцев он поручил мне аккомпанировать его ученице — играть партию оркестра «Ля мажорного» концерта Моцарта. Каких-либо замечаний по поводу моей игры он не делал, занимался с солисткой. Я просто играл свою партию и уходил.

На открытый экзамен пришла послушать концерт Тамара Ханафиевна. После нашего выступления она вышла из зала — сначала дипломатично поздравила солистку, потом отвела меня в сторону и попросила поиграть с нею вторую часть концерта. Мы поднялись в 313 аудиторию (Владимир Григорьевич остался на экзамене, и класс был свободен). Она расположилась там, где всегда сидел профессор. Начала играть концерт.

Слушал ее впервые. У нее были большие мягкие руки, замечательно красиво контактирующие с клавиатурой. Первую тему концерта — «печальную чакону» — она медленно «пропела» меццо-сопрановым голосом оперной певицы, и очень тонко на диминуэндо завершила, «растворив в тишине» звучание последней ноты. Пришло время оркестра. Вступил, заиграл, казалось — как обычно, но про себя заметил, что получается, помимо моей воли, чуть объективнее!

Сыграли.

Тамара Ханафиевна горячо поблагодарила, наговорила «кучу комплиментов»: «Я никогда не слышала такого замечательного исполнения партии оркестра», — и проч.

Потом мне пришлось неоднократно его аккомпанировать, правда — с разной степенью объективности.

Когда появилась возможность послушать знаменитую запись концерта, которую Юдина «сделала для товарища Сталина», я вспомнил игру Тамары Ханафиевны, и подумалось — а ведь она больше ученица Юдиной, чем Владимир Григорьевич! (а партию оркестра я играл действительно лучше, чем аккомпанирующий Юдиной Аносов). Кстати, гипотеза впоследствии подтвердилась: Тамара Ханафиевна ставила Марию Вениаминовну исключительно высоко, выше всех наших пианистов.

— И всё же, Валерий Борисович, я не совсем уловил… Владимир Григорьевич это так Вас поругал: «Зайди», — а потом, — «Иди, учи, занимайся»?

— Вот именно!

Сам факт того, что наставнику пришлось мотивировать ученика заниматься — удивительно продуктивная форма критики. Конечно, она не на всех одинаково действует. Лентяи, привыкшие, что им постоянно о том твердят, не восприимчивы к такой мотивации. Да им она, по-видимому, и не нужна вовсе. Это в советское время тянули даже самых отстающих «в светлое будущее», а те упирались, находя уйму причин для сопротивления. Сейчас же время жестоко вывернулось наизнанку: осталась единственная форма мотивации — нажива, — наверно, самая лучшая для бесталанных лентяев.

— Спасибо большое, Валерий Борисович! Искренне надеюсь на новые встречи с Вами, на замечательные теплые и яркие беседы. Вы выдающийся рассказчик. И наши читателя, безусловно, любят Вас за свободную и образную манеру повествования!