Этот план был в конечном счете отвергнут и военной администрацией, и Лондоном. Единственным результатом стала очевидность антисионистской мании полковника Габриэля. Это его измышления стояли за отказом Сионистской комиссии в условиях для любых экономических инициатив; на нем лежала ответственность за отказ администрации разрешить евреям даже подавать заявку на съем заброшенных немецких предприятий. Габриэль, которого Жаботинский считал единственным законченным антисемитом в администрации, в отличие от антисионистов, был описан Вейцманом как человек, нанесший далеко идущий и долгосрочный урон еврейскому делу.
"Габриэль — способный человек, энергичный офицер и очень хитрый. В качестве финансового советника он пользуется большим влиянием на все отделы в правительстве и использует это влияние мастерски, чтобы вредить нашим позициям на каждом шагу. Он, более того, мобилизовал в свою поддержку католиков (наших самых ярых оппонентов) и даже мусульман. Палестина очень маленькая страна. Один способный человек на ответственном посту может причинить неисчислимый вред, и Габриэль несомненно в этом преуспел. Все случаи экономической дискриминации объяснялись влиянием Габриэля"[563].
Написано это было спустя многие месяцы, когда Габриэль уже покинул Палестину и весь урон был уже нанесен. В период его действий Вейцман еще держался за свое утверждение, что Жаботинский "слишком пессимистичен", что огорчительное поведение администрации не представляет прецедента, и что будет аннулировано, когда установится британская гражданская администрация.
Ситуация в Палестине в 1919 году отражала трагическое положение еврейского народа.
Восточную Европу, а именно Польшу и Украину, захлестывала волна погромов.
Международные протесты, не подкрепленные какими-либо санкциями, не имели эффекта. В Польше свобода и обещание грядущей независимости не укротили антисемитов. Их антиеврейские инстинкты, напротив, заострились и на независимость они отреагировали как на лицензию на убийство евреев, грабеж и поджоги их имущества.
Жаботинский, предупреждавший много лет назад польских евреев, что для них освобождение Польши лишь иллюзия и западня, и за это атакованный и изничтоженный, не был удивлен. Но это не преуменьшило и чувство беспомощности, поскольку сионистское движение не в состоянии было предотвратить или облегчить еврейские страдания.
Его разочарования были еще и приумножены из-за положения его собственной семьи. Мать и сестра с сыном были в Одессе и по-прежнему надеялись, как и многие другие, попасть в Палестину, и по-прежнему напрасно.
Зальцман повидал мать Жаботинского и сообщил ему, что она не расстается с телеграммой, которую тот прислал в декабре. Она сказала Зальцману: "Володя должен торопиться увидеть меня, я уже очень стара".
Я бы попытался добраться до них до приезда в Лондон, но не решаюсь", — пишет он Анне[564]. "Сотни тысяч людей там ждут, полные надежды, с упакованными чемоданами. Они видят во мне своего рода пророка. Что я могу им сказать? Здесь ситуация очень плоха, да и в Версале тоже, по моим сообщениям, дела не обнадеживают. Конечно, всем им следовало бы раскрыть всю правду, но не могу набраться смелости, а соврать тоже не смог бы"[565].
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
ПОСЛЕ формального ухода из Сионистской комиссии Жаботинский неделями заканчивал и передавал дела прибывшему в конце февраля Роберту Шольду.
Так, обнаружилась его записка Левину-Эпштейну, исполнявшему обязанности председателя, написанная после поездки в Галилею, где он посетил "кружевную школу" в Тверии.
Школе сообщили, что ей придется закрыться (подразумевалось, что из-за недостатка средств). "Я навестил это предприятие, — пишет он. — Тридцать две девочки, тяжкая работа, по мнению госпожи Берлин — лучшая в своем роде в Палестине. Будет очень жаль ее закрыть. Да и политически ошибочно, поскольку все тридцать две — сефардки, и это будет воспринято как дискриминация".
Он был также проинформирован, что печатаются новые таможенные формы: 'Только арабский, даже без английского. Необходим протест, пока не поздно".
Последний раз в качестве члена комиссии он присутствовал на заседании 12 марта. Протокол отразил разные настроения среди членов комиссии, которым предстояло оставить тяжелый отпечаток и на его жизни, и на национальных интересах. С первых минут обсуждаемые вопросы были связаны с критическими проблемами. Комендант Леви Бианчини председательствовал вместо болевшего Левина-Эпштейна. Он начал с упоминания трагического положения, при котором сионисты сами вынуждены сдерживать поток иммигрантов, поскольку для них отсутствуют экономические перспективы. Жаботинский доложил о структуре и составе сформированного им журналистского бюро и о препонах, чинимых администрацией идее независимой ежедневной еврейской газеты.
Затем, по просьбе Бианчини, Жаботинский подробно рассмотрел два наболевших вопроса: будущее батальонов и растущая интенсивность арабской кампании против евреев и Декларации Бальфура. Насущной проблемой батальонов было неизбежное: с концом войны мысли солдата устремляются к демобилизации и возврату к гражданской жизни и работе.
В Еврейском легионе многие солдаты из-за границы мечтали, тем не менее, о демобилизации не для того, чтобы возвратиться к своим гражданским занятиям, а как раз чтобы начать новую жизнь в Палестине, строя национальное отечество. Их приходилось тоже сдерживать, поскольку работы было мало, а англичане категорически отказывались (для сохранения статус-кво, что снова и снова оказывалось ложным) сделать возможным приобретение земли, на которой ветераны могли бы обосноваться. Но существовала, в дополнение, и более насущная причина для попытки отсрочить демобилизацию: национальная необходимость.
Замысел легиона по Жаботинскому был нацелен как раз на этот послевоенный период. В ходе продолжительной борьбы он вновь и вновь доказывал, что легион, помимо исторической функции освобождения страны, был жизненно необходим в конце войны в качестве гарнизона. С демобилизацией британских солдат пропорция евреев в армии могла значительно возрасти, и внутренняя безопасность страны зависела бы целиком от еврейского подразделения — создавая факт, огромный по значению, в момент, когда закладывались основы еврейского государства. Но необходимыми условиями для этого были согласие англичан, которое в то время Жаботинский и Вейцман считали само собой разумеющимся, и желание еврейских солдат оставаться в легионе.
Давид Эдер, присоединившийся к Жаботинскому в начале его борьбы за легион в Лондоне, теперь так же осознавал необходимость реализации этой идеи. Он поднял вопрос об легионе на заседании в январе, хотя до того комиссия официально избегала обсуждения судьбы воинского контингента. Жаботинский затем официально запросил ставку командующего, подчеркивая желательность отсрочки демобилизации еврейских батальонов.
Ответ гласил: применять к еврейским солдатам процедуру по демобилизации, отличную от той, которая применяется к другим солдатам Его Величества, невозможно.
Жаботинский решил, что давление следует оказывать в Лондоне, колыбели легиона, где понимали его особый характер.
Сионистское руководство в Лондоне занималось подготовкой к мирной конференции, и, может быть, потому его проект передали на рассмотрение адъютант-генералу Макдоноу только спустя два месяца.
К тому времени у англичан появилась своя причина для отсрочки демобилизации еврейских легионеров. Почти все белые части в Палестине наскоро перебрасывались в Египет, где разразились серьезные беспорядки. В Палестине остались один британский батальон, индийская часть и 5000 еврейских солдат.
Беспорядки в Египте продолжались два месяца, в течение которых среди палестинских арабов не прекращалось подстрекательство.
"Ежедневно по базарам и кофейням ходили какие-то новые люди; десятки агитаторов проникли в Палестину с юга, неизвестно за чей счет, и почти открыто (в деревнях и совсем открыто) призывали народ избавиться и от англичан, и от евреев. Окружные губернаторы и другие чиновники, с которыми часто приходилось тогда встречаться (я был одно время членом "сионистской комиссии"), не скрывали своей тревоги; в офицерских столовых говорили, что индусские солдаты получают из Индии письма с жалобами на уничтожение халифата, на порабощение Константинополя, и смотрят неласково.
Стерегли Палестину в те месяцы мы. Кроме одного Иерусалима (дальше расскажу о том, как нас в Иерусалим не пускали), все главные центры и артерии страны охранялись еврейскими солдатами. В Яффе стояли наши "американцы", в Хайфе — палестинцы; все посты вдоль железных дорог, от Романи в пустыне до Рафы на границе Египта с Палестиной, от Рафы через Газу до Яффы, от Яффы через Луд до Хайфы и дальше до Тивериадского озера, были заняты нашими.
И опасные два месяца прошли спокойно"[566].
Военный отдел выслал генералу Алленби инструкцию, благодаря которой батальоны просуществовали еще 6 месяцев.
Тем временем в феврале Жаботинский обратился с призывом к самим солдатам.
[563] Предполагаемый визит в Лондон не состоялся.
[564] В. Жаботинский "Слово о полку", стр. 255–256.
[565] Шхем.
[566] Архив Вейцмана. Эдер Вейцману, 29 ноября 1918 г.