— Я уж вам сказала, что не могу.
— И я тоже.
— Ну, так тогда попробуйте работать в другой комнате.
— У меня только одна комната, сударыня, как и у вас. Вход в нее с террасы, но если я буду работать на открытом воздухе, то мне капут. У меня дьявольские боли в спине.
— Бедный! Как мне вас жаль.
— Да!.. жаль, а ничего не хотите сделать, чтобы помочь мне.
— Простите, ради Бога, но если б вы знали!..
— Что такое?
— Через час платье, которое я шью, должно быть готово, иначе...
— Иначе?
— Не спрашивайте у меня ничего и сжальтесь надо мной.
— Что-ж, вы опять пойдете к вашей машине?
— Да, пойду. Простите мне, простите.
— Нет! Нет!.. Нет! Если этот стук опять начнется, то мне невозможно будет окончить работу, а через час, совсем как у вас... совсем как у вас... Вы слышите меня?
— Пожалейте меня, пожалейте!
— А почему же вы не хотите меня пожалеть?
— Я женщина.
— А я больной человек.
— Бедный! О, бедный! Если вы настаиваете, то я вам уступлю, но знайте, помните, что вас будет совесть упрекать.
— Совесть?
— Да, совесть.
— Может быть, вы должны спешно продать вашу работу, чтобы заплатить за лекарство?
— Не спрашивайте у меня ничего.
— У вас больной старик или ребенок?
— Не спрашивайте.
— Это сын ваш? Отец или мать?
— Умоляю вас, не спрашивайте.
Он замолчал и стал ждать, чувствуя тяжесть на сердце от внутреннего волнения и мучительного страха.
Через несколько мгновений снова раздался стук машины. Этот стук опять стал отдаваться у него в мозгу, стук беспрерывный, однообразный, назойливый, настойчивый и быстрый.
— Боже мой, Боже мой! — прошептал он и, почти шатаясь, сел за хромоногий письменный стол, весь заваленный газетами и листами бумаги, среди которых ласково мигало бледное пламя маленького огарка. Перед ним лежало несколько листов бумаги, некоторые исписанные, другие еще чистые. Он посмотрел на них, сделал над собою усилие и взялся за перо, но кончик пера дрожал и ему казалось, что эта дрожь есть отражение звука швейной машины. Слова, которые он прочитывал на уже исписанных листах, колебались в такт швейной машине и он следил взглядом за этим кругообразным движением. Дрожание пера передавалось пальцам, поднималось по руке и переходило в голову.