— Спасибо, очень хорошо, — ответил глава.
Спрятал телефон в карман и пошёл домой. И если бы прохожие смогли услышать, что шепчет их глава, то услышали бы одну фразу, которую Алексей Иванович повторял снова и снова:
— Будем жить!
Первый бой
«Чек-чек-чек». Патроны размеренно клацали, когда Макс защёлкивал их в автоматный рожок. И так же размеренно текли мысли, защёлкивались, как патроны, день за днём в черепную коробку, будоража воспоминания. Вот Максим на выпускном в родном посёлке. А вот и свадьба. Рождение ребёнка. Развод. И новая женитьба. Как там в пословице? Жизнь прожить — не поле перейти?
Макс зябко поёжился. Даже в небольшой землянке из-за дождей было сыро и зябко. Они с пацанами утеплили стены, чем могли, но землянка — не дом. Это в своём доме всегда тепло, уютно. И ещё полгода назад Макс в доме сидел с пацанами, одноклассниками. Собрались без повода. Как-то так получилось, что встретились, заговорили, решили посидеть, вызвонили одного, второго. И впятером собрались под водочку да закусочку. Дружили с самой школы, уже много лет. И встретились этой же компанией: белобрысый Сашка, Мишка Большой, Ванька и Серёга. Ну и сам Макс.
«Чек-чек-чек» — защёлкивались патроны, а Максим вспоминал тогдашний разговор. Когда открыли вторую бутылку, одноклассники заговорили про специальную военную операцию. Рассказать каждому было о чём. У многих родня на Украине, которую теперь только с матерком и вспоминали. Да и сами живут в приграничье, от посёлка по прямой до границы меньше тридцати километров. И летит сюда каждый божий день. Насмотрелись, наобщались с упоротыми ещё до начала СВО. В общем, зла накопилось.
— Пацаны… — Сашка махнул рюмку и закусил огурцом. Прохрумкал и спросил: — А добровольцем никто не хотел пойти? Нам по тридцатнику. Силы — во!
Белобрысый сжал кулачище, и друзья невольно посмотрели на жилистую руку всегдашнего заводилы.
— Я думал! — тут же ответил раскрасневшийся Ванька. — Да кто знает, куда попадёшь и с кем? Вот если б все вместе, представляете? Да в одну часть, в один взвод! Да мы бы их…
— Я тоже думал, — прогудел Мишка, — но тоже одному как-то не по себе.
Максим, в отличие от друзей, в армии не служил, потому и чувствовал себя среди них немного неловко. Так получилось, что отца лишился рано, а когда призывной возраст подошёл, мать заболела. Вот и не взяли в армию. Но тут, после нескольких рюмок, вскинулся, проговорил упрямо:
— Я бы тоже пошёл! Говорят, в добровольцы и не служивших принимают!
— Ну, если даже Макс готов, — усмехнулся Серёга, — то и я готов!
В общем, договорились на завтра всем вместе в военкомат идти. Только когда Максим стал друзей обзванивать с утра, вдруг оказалось, что не готов никто. Саня сказал, что дела ещё уладить надо. Мишка ответил, что попозже. Сейчас ну никак. Ванька вообще трубку не взял, а Серёга посоветовал похмелиться хорошо.
А Макс уже удила закусил. Жене сказал, что скоро вернётся, и потопал в военкомат. Он не знал, что там про него друзья говорили, когда уже через неделю собранный и с вещами уехал в часть, но проводить его не пришёл ни один.
«Чек-чек-чек». Последние патроны встали на своё место, и Максим привычно засунул полный магазин в подсумок. Всего полгода здесь, а будто и не было гражданки, дома, посиделок с одноклассниками.
После месяца подготовки его уже с новыми друзьями отправили на элбээс, за ленточку. В воображении рисовался фронт, летающие самолёты, гремящие танки. А в жизни всё оказалось намного скучнее и страшнее, чем в фильмах. Определили им опорник, где они сразу окопались, и стояли пацаны, наблюдая обстановку.
Гремело часто и густо. Прилетало редко. И тогда Макс вжимался в землю и молился. Молился по-своему, так как ни одной молитвы не знал. Потому бормотал «Господи, спаси!» и крестился изредка. А когда обстрел прекращался, выползал из землянки и привычно всматривался в поля. С пацанами готовили нехитрую еду, грели кофе в закопчённых металлических кружках.
А первый бой свой Макс вообще чуть не прозевал. Сидел в землянке, когда услышал тарахтенье автоматов. Удивился, чего вдруг пацаны стрелять начали? Сунулся из землянки и услышал крик сержанта:
— Голову прячь! Укропы!
Даже не сообразил вначале боец. Что за укропы, где укропы? И потом резанула до самого солнечного сплетения жутким холодом мысль: напали! На них. На опорник.
Максим суетливо схватился за автомат, метнулся по окопу. Увидел, как сержант, высовываясь из окопа, лупит куда-то очередями.
«В сторону посадки, — понял Макс. — Оттуда лезут!»
Низ живота потянуло. Представил на миг, как врываются нацисты в окоп, как рвёт пулями его тело, и пальцы заледенели, занемели вдруг. Максим пытался выглянуть за бруствер и не смог. Лишь услышал цвиканье пуль. Понимал, что нужно делать что-то. Поднял автомат над окопом, направил в сторону посадки и нажал спусковой крючок. Автомат не стрелял, и боец застонал от ужаса. Потом понял по наитию, что не снял с предохранителя. Негнущимися пальцами сдёрнул флажок вниз и вновь поднял автомат над окопом. И автомат затарахтел, забился в руках, выворачивая пальцы.
Сержант что-то орал справа злобно. Стрелял и вновь орал. Рядом с ним, скрючившись на дне окопа, заряжал пулемёт Димка. Чуть дальше бил из автомата Змей. А в черепной коробке Макса метались мысли, сталкиваясь, разбиваясь вдребезги.
«Зачем я попёр сюда, Господи! — орал беззвучно Максим, откидывая пустой рожок и вставляя новый. — Если выживу — брошу всё и пешком домой! На хрен всё! Не хочу-у-у-у-у!!!»
Следующий рожок Макс опять расстрелял не целясь, высунув автомат над бруствером. И тут тяжело затарахтел Димкин пулемёт. Впрочем, даже пулемётная очередь была глуше, чем стук крови в висках.