— Н-н-не н-н-адо, — просипел Иван, с трудом выталкивая слова.
— В голову не надо? — щурился военный прямо в лицо Евсеева: — В живот тогда давай! Очередью!
И вновь сдвинул руки Ивана вниз, так, что ствол оказался напротив впалого живота вражеского солдата. А Евсеев как загипнотизированный смотрел в лицо пленного. Посеревшее, усталое и… какое-то обречённое. Мокрое от испарины. Немолодое уже.
— Ну что же ты? Стреляй! — уже орал военный.
А у Евсеева ватными вдруг стали ноги. Он на секунду представил, как пули рвут беспомощное тело этого вот, усталого, похожего на его братана мужика. Как тот падает в дорожную пыль, подтекая кровью в зелёный подорожник. Как перестают дрожать от страха губы, а кадык застывает. И застывают глаза. Серые и пока ещё такие живые. И Евсеев разжал ладони, толкая от себя автомат. Заорал бессвязно пересохшим ртом… и проснулся. А руки будто ощущали ещё тяжесть автомата. И стояло перед глазами лицо пленного, похожего чем-то на брата Кольку.
Иван вскочил с кровати и побрёл в темноте на кухню, натыкаясь на дверные косяки. А там схватил стакан с водой и стал глотать тёплую, стоялую воду, чуть не захлёбываясь и стуча зубами о край стакана и повторяя:
— С-с-сволочь! Сволочь!
А потом Евсеев вернулся в комнату, сел за компьютер и стал искать свой вечерний комментарий. Нашёл. И несколько секунд тупо смотрел в монитор. А с монитора на него смотрело его сообщение: «Пора уже ударить по Киеву атомной бомбой!» Прочёл и предыдущий комментарий от некоего «Докучаева»: «Пора уничтожить всю их нацию!» Клацая компьютерной мышью, в темноте Иван нажал кнопку «Редактировать». Стёр надпись и стал медленно печатать, боясь ошибиться хоть в одном знаке:
«Нельзя так. Мы же не сволочи…»
Санкции,
или Демократия требует жертв
Вчера жена пересолила суп. Я выразил протест, а чтобы он был подоходчивее, бросил в тарелку ложку так, что макароны расплескались по столу. Объективно и корректно несколько минут объяснял благоверной, откуда у неё растут руки и что ей надо делать вместо готовки. Потом скромно заметил, что жена не только готовить не умеет, но и стирать, гладить, шить и воспитывать ребёнка нормально не в состоянии. Немного подумав, высказал предположение, что всё это из-за достаточного низкого интеллектуального уровня и неспособности чему-либо обучиться. Также в своей ноте я заявил, что наша принадлежность к разным полам ещё не означает, что принятые во всём мире нормы семейного права должны столь грубо и беспардонно попираться.
Ответные меры, к сожалению, продемонстрировали полную несостоятельность к продуктивному диалогу противной стороной — жена взяла тарелку супа и вылила в раковину со словами: «Не хошь кулеш — ничего не ешь!» Тогда я сообщил жене, что если она продолжит подобные совершенно деструктивные действия, то я просто вынужден буду принять адекватные меры и ввести санкции.
После моей совершенно справедливой и исполненной благородного негодования речи супруга, ни слова не говоря, вылила чай всё в ту же раковину, а бутерброд забрала прямо у меня из-под носа и положила в собачью миску. Я решил не применять физических действий против явно агрессивных действий своей жены. Тем более что родной брат её ровно в два раза больше меня, и всё это могло плачевно закончиться для обеих противоборствующих сторон. Да и жена моя постоянно рядом со сковородками крутится. А те — большие и чугунные.
Однако и оставлять произошедшее без последствий было ни в коем случае нельзя. Иначе что получается? Что собственную жену уже и покритиковать нельзя? Но ведь именно критика поможет ей стать нормальной женой и хозяйкой! Потому как только я знаю, как правильно супруга должна убирать, готовить, стирать и гладить. И не важно, что сам я этого никогда не делал. Важно, что я знаю, как это делать правильно! Поэтому, волнуясь о жене и её воспитании, ну а также для того, чтобы приобщить её к настоящей демократии (это когда муж смотрит телевизор, а жена делает всё остальное), я объявил своей супруге о недопустимости столь грубого нарушения семейного права и ввёл санкции.
Во-первых, запретил жене заходить в мой гараж. И неважно, что за пятнадцать лет нашей супружеской жизни она там ни разу не была и идти туда не собиралась. Тут дело в воспитательном эффекте!
Во-вторых, запретил ей класть свои вещи на мои полки в платяном шкафу. Она этого и так не делала, но здесь, как я уже заметил, цель в воспитании, а не в том, чтобы вещи с места на место перекладывать.
В-третьих, я запретил ей общаться с моими друзьями и моей мамой, а её свекровью, заявив, что в этой глубочайшей изоляции супруга виновата сама и может пробыть в ней достаточно долго. Кроме того, моя мама, а её свекровь поддержала мои санкции и в свою очередь запретила хранить вещи жены в своём гардеробе…
После столь эффективных санкций я заявил, что если жена не передумает и не станет вести себя нормально (естественно, после долгих и униженных извинений с её стороны), то мне просто придётся ввести новые, не менее жёсткие санкции.
Однако ответ жены на мою заботу о будущем меня обескуражил. Эта неблагодарная в ответ на жёсткие санкции только грубо рассмеялась мне в лицо и посмела объявить, что вводит ответные санкции! Она отказывается стирать, гладить и убирать мои вещи. Отказывается собирать меня на работу и готовить мне поесть. Но самое неблагодарное с её стороны — она отказалась выполнять супружеские обязанности!!!
Вот уже две недели как моя жена живёт в полной изоляции. Она не общается ни с кем, кроме подружек, коллег на работе и соседок по дому. Она не заходит в мой гараж и не кладёт вещи на мои полки. Делает вид, что это ей не нужно, но я-то знаю, как это тяжело! Правда, я свои вещи временно тоже не кладу на свои полки и уже несколько дней хожу в грязных, не глаженных вещах. Коллеги начинают меня сторониться, и даже моя мама, а её свекровь сказала, что я начинаю выглядеть как бомж. Ко всему прочему у меня от еды всухомятку разгулялся гастрит и появилась дикая изжога. Но я терплю. Потому как демократия требует жертв…
Сковородка
Хутор только просыпался, а Мария Ивановна уже шла по улице с кастрюлей борща. Из-под ног выметнулся заполошно петух, и женщина, чуть не разлив борщ, прошипела сквозь зубы:
— Следующий в суп пойдёшь, окаянный!
Возле соседнего двора стояла соседка. Увидела Марию Ивановну и спросила, улыбнувшись:
— Мальчишкам?
— А кому ж? — по-напускному сердито ответила Мария Ивановна.
Она вообще старалась себя держать строго. Так уж получилось, что нелёгкая жизнь ей выдалась, пришлось на своём горбу много чего вынести. Отец Марии Ивановны не вернулся с фронта, и тяжёлые послевоенные годы, голодные, смурые, нищие, были нелегки. Учёба под керосиновой лампой. Походы в школу за много километров и в снег, и в дождь. И понимание, что никто не поможет, если не взвалит Маша сама на свои плечи ношу. Потому и работать рано пошла, вырабатывая трудодни. А по вечерам училась и мечтала о лучшей жизни. И только отец в советской гимнастёрке смотрел с фотографии на Машу и будто подбадривал: «Всё будет хорошо, дочка! Всё будет хорошо!» И смотрели чуть грустно и виновато его тёмные глаза.
Самого отца Маша и не запомнила практически. Иногда казалось, что вспоминает урывками что-то большое, весёлое и счастливое, обнимающее и подбрасывающее вверх. А потом казалось, что придумала она сама себе эти воспоминания. Ведь когда отец на фронт уходил, ей и трёх лет не исполнилось. Всё, что осталось — пара треугольничков-писем, которые перечитывала мама, да эта вот фотография с молодым солдатом в советской гимнастёрке…
У кого отцы вернулись, тем полегче чуть жилось. Мужик есть мужик. А Маше самой и за мужика приходилось быть, и за бабу. Закалила жизнь, огрубила весёлую девочку. Да так, что уже к тридцати годам можно было гвозди из неё делать, а в родном колхозе называли её уважительно по имени-отчеству. А она воспитала в себе с детства привычку во всём блюсти строгий порядок. И чем взрослее становилась Мария Ивановна, тем моложе и моложе, казалось, становился на чёрно-белом фото отец. И в какой-то момент она поняла, что в свои двадцать пять старше него, ушедшего на фронт в двадцать с небольшим лет…
А жизнь действительно год от года становилась лучше. И Мария Ивановна становилась крепче. Умела так глянуть на человека, что температура вокруг понижалась. Приехал к ним как-то на работы в колхоз шутник, весёлый да озорной. Пытался и над красавицей Марией пошутить. Да таким взглядом его девушка окатила презрительным, что не она — он пошлой своей шутки смутился, да покраснел, как пацан малолетний. А Мария Ивановна жила по строго заведённому порядку: с утра по хозяйству управиться, детей в школу собрать, да самой на работу бежать в родной колхоз. А вечером опять хлопоты. И так за годом год. До самой пенсии.