Атака вслепую: читать начало книги онлайн

«Не знаю, что больше», – выдавил сквозь зубы Егор и неожиданно засмеялся сквозь слезы от собственной беспомощности перед недугом и последствиями ранения.

«Значит, поправишься, если смеешься!» – ответил ему заулыбавшийся санитар.

Когда очередной бугорок на дороге совсем скрыл из вида окрестности медсанбата, разведчик начал чувствовать тепло от апрельского солнца, припекавшего все сильнее. Он перекинул со спины вещмешок, извлек из него свою пилотку, отправив на ее место снятую с головы шапку, и сосредоточился на лицезрении вида местности. Вся земля вокруг была изранена войной. Его родная земля, где он родился и прожил почти всю жизнь совсем недалеко отсюда, за исключением двух лет, что провел в техникуме, приезжая домой только на каникулы.

И как бы он сейчас хотел вновь вернуться в тот самый старый деревенский родительский дом, где пахло свежевыпеченным матерью поутру хлебом, особенным теплом от печи, молоком и супом, называемым в этих местах похлебкой. Вернуться туда, где подвывал в хлеву у соседей теленок, кудахтали куры, лаял где-то в стороне цепной пес, пролетали и садились на крышу птицы, стучал молот в кузне, бегали и кричали ребятишки и бранились на дороге повздорившие хозяйки.

Ничего этого сейчас уже не было. Все было начисто стерто с лица земли полтора года назад. Все было уничтожено в пламени пожарищ, охвативших всю округу, все окрестные деревни и села. Все пылало в едином порыве на глазах у чудом спасшихся от огня людей, разбуженных рано утром голосами немецких солдат, занимавшихся поджогами домов и надворных построек. Они подносили заранее смоченные в бензине факелы к низеньким, крытым, как правило, соломой крышам, которые моментально вспыхивали, превращая человеческое жилище в огромный костер, дым от которого, сливаясь с массой других непроглядных столбов едкой гари, разносился по округе, полностью накрывая ее.

Повсюду метались чудом спасшиеся деревенские жители, пытавшиеся до последнего вытащить из огня все то, что считали ценным. Но почти ничего ни у кого не получалось, и тем единственным, что все же было выхвачено из объятых пламенем собственных домов, были лишь маленькие дети, наспех одетые и укутанные в одеяла, да иконы, в последний момент заткнутые за пазуху. Повсюду раздавались истошные крики, плач, громкие проклятия и лились слезы, слезы, слезы обескровленных и выброшенных на лютый мороз людей, который в первую военную зиму был особенно крепким.

Теперь же там, где до войны, с незапамятных времен, стояла довольно большая деревня, где родился и вырос Егор, оставались лишь обугленные нижние венцы когда-то крепких сельских построек. И еще до конца осени следующего года на месте многих из них возвышались черные от копоти каменные трубы печей.

Теперь уже и труб этих видно не было, потому как ушлые саперы, да просто солдаты из развернутых по округе воинских частей, разобрали их на отдельные кирпичики, чтобы сложить для себя простенькие печурки в своих блиндажах и землянках. И, наверное, кто-нибудь из них, ломая печную трубу на месте бывшего дома семьи Щукиных, прочитал на ней надпись, сделанную разведчиком при помощи кусочка мела, найденного на руинах местной школы. Еще летом, освободившись от служебных обязанностей, Егор украдкой от командира взвода, от своих товарищей пробрался ночью к родным местам, где проплакал почти до утра в темноте, и уже под утро, дождавшись наступающего рассвета, сжав от злости волю в кулак, нацарапал на печи: «Я отомщу!»

И он отомстил! Не раз и не два. Он мстил много раз. Мстил старательно. Каждый раз, когда выбирался по приказу командира на передовую и вел наблюдение за передовыми позициями врага, когда отправлялся на задание, чтобы провести тщательную разведку, когда уходил в составе группы за «языком», когда прикрывал отход своих товарищей, принимая весь огонь преследователей на себя.

Жажда месть обуяла его. Она руководила им. С мыслью о мести он засыпал и просыпался. Он бредил отмщением за родной дом, за погибших селян, за не вернувшихся с боевых заданий друзей, за павших в бою однополчан. А рядом с ним были такие же обездоленные, лишенные дома и близких людей солдаты. У кого-то дом и семья остались там, где сейчас засел враг, где царят оккупационные порядки. У кого-то и вовсе никого и ничего уже не было, потому как пламя войны забрало все живое и неживое, что имелось в мирное время у человека.

И если Егор был осведомлен о своих родственниках, о месте их нахождения, о быте, о жизни, писал им письма и получал ответные послания, то рядом с ним служили и такие, кто не имел такой возможности и даже не ведал о судьбе родных и близких абсолютно ничего.

Как ни вглядывался разведчик, трясясь в повозке, в ту самую сторону, где предполагал увидеть родную деревню, а точнее уцелевшие печные трубы на месте домов, ничего у него не получалось. Трепет воспоминаний трогал его за сердце, губы тряслись от наваливавшейся слабости, зубы сжимались то от ненависти к врагу, то просто оттого, чтобы не завыть от боли за родных и близких людей.

– Подъезжаем, – вывел его из оцепенения голос одного из солдат, с кем он ехал из дивизионного санбата.

– Давай сами! Пост уже проехали, доберемся через лесок. Тут рукой подать, – ответил ему второй боец, видимо, товарищ первого, подначивая того самостоятельно дойти до родной части.

– А давай! – прозвучал ответ, и телега немного качнулась, оттого что два бойца спрыгнули с нее, намереваясь продолжить свой путь отдельно от всей команды возвращающихся.

Егор, подумав, тоже решил не делать крюк, а дойти до родного подразделения более коротким путем и спрыгнул с повозки.

– Стой, солдат! – одернул разведчика строгий голос откуда-то из-за спины, когда он уже прошел в одиночку не меньше километра и успел за это время миновать изгиб леса и проскочить сквозь рощу, знакомую ему еще с детства.

Не ожидавший резкой и внезапной команды, прозвучавшей неведомо откуда, Егор встал как вкопанный.

– Растяпа! – почти шепотом сказал самому себе сквозь зубы боец, ругая себя за расслабленность и невнимательность в дороге. – А еще разведчик!

– Куда следуем? – обошел его сзади и встал по фронту невысокий, со строгим взглядом и довольно пышными светлыми усами солдат, облаченный в удобную для маскировки в лесу плащ-палатку с накинутым на голову капюшоном. – Документы предъявите!

– Ваше какое дело? – огрызнулся Егор, прищурив глаза и начав быстро оценивать обстановку вокруг себя.

Впереди, из-за толстого ствола отдельно стоящего дерева, медленно сделав шаг в сторону, появился довольно рослый солдат в плащ-палатке, уверенно нацеливший на разведчика винтовку с примкнутым к ней штыком. Еще один, наступив на сухую ветку и с громким хрустом сломав ее, чем выдал свое появление, мелькнул слева, за кустами. Тот тоже держал в руках винтовку, наведенную в готовности открыть огонь, если того потребует обстановка или прозвучит команда старшего.

Посмотрев на первого, того самого, кто приказал остановиться и предъявить документы, Егор поймал взглядом его еле заметное движение глазами, будто он руководил действиями еще кого-то, кто сейчас стоял за спиной разведчика, чуть правее, чтобы не быть на линии возможного огня своих товарищей.

– Грамотно обложили! – тихо, почти про себя, сказал и натянуто улыбнулся взятый в кольцо боец, продолжая водить глазами по сторонам, чтобы полностью увидеть всех тех, кто преградил ему путь.

– Документы, говорю, предъявите! – повторил невысокий, со светлыми пышными усами мужчина, поправляя рукой автомат, что висел у него на плече.

Егор медлил, продолжая осматриваться. Он демонстративно, плавно и не спеша обернулся, чтобы получше рассмотреть обступивших его солдат, что стояли по разные стороны от него. Все они, кроме усатого, которого он определил как старшего в команде, были вооружены винтовками, и только один имел при себе автомат. Это успокоило разведчика, прекрасно понимавшего, что перед ним сейчас были не диверсанты врага. Эти вряд ли бы несли с собой громоздкое оружие с длинным штыком на стволе, мешавшее активному маневрированию и скрытным действиям. Перед ним были свои, родные бойцы Красной Армии, выполнявшие задачу по охране прифронтовой зоны. А он сам стал лишь их очередным объектом для рядовой проверки.

– Старший патруля сержант Фролов! – уже негромко произнес усатый и повторил: – Предъявите документы.

Понимая, что обстановка начала разряжаться и он находится среди своих, разведчик быстро, чтобы не тратить общее время, распахнул на груди ватник и извлек из нагрудного кармана гимнастерки черное кожаное портмоне. Внутри его он хранил книжку красноармейца, комсомольский билет, два последних письма от матери и сестры и крохотную, написанную на клочке бумаги, справку из медсанбата.

– Ого! – одобрительно протянул усатый сержант, изобразив что-то вроде улыбки и удивления на лице, после того как увидел в руках простого солдата предмет, редко встречавшийся в обиходе обычных красноармейцев.

Егор поспешил убрать портмоне назад в карман, заметив сосредоточенный на нем взгляд старшего патруля.