Врач едва успевал отвечать на все обращенные к нему вопросы. Никогда еще, с тех пор как стоит мир, не справлялись так настойчиво о здоровье человека такого низкого происхождения. Да, если раз высокопоставленные господа проникнутся человеколюбивыми чувствами, то они уже всегда переусердствуют в этом направлении.
— Господин доктор, как идет выздоровление? — спрашивал президент.
Прокурор, высоко подняв брови, в свою очередь спрашивал с инквизиторским видом:
— Скажите мне, господин свидетель... Я хотел сказать — господин доктор, сколько времени пройдет, пока наш пациент окончательно оправится?
Вице-президент — повидимому человек, что называется, очень „тонкий“ — внушал врачу:
— Господин доктор, позаботьтесь же о том, чтобы пациент получше питался... разумеется, должен быть первоклассный уход... питательные бульоны... хорошее вино... чтобы как можно скорее опять поставить его на ноги! Сколько бы это ни стоило!
Одна из сиделок Иорга, обыкновенно присутствовавшая при наложении повязки, допустила один раз при этом маленький недосмотр в исполнении правил антисептики; ей тотчас же отказали от места. Напрасны были ее мольбы и просьбы.
— Оставьте, сударыня! Никакие просьбы не помогут там, где дело касается человеческой жизни! Подумайте только, если-б по вашей небрежности рана на шее у Иорга начала гноиться, и если-б человек умер от этого!.. Возмутительно... Страшно даже подумать! Ступайте, сударыня, ступайте!.. Вы уволены!
Когда через несколько дней маленькая рана на шее зажила, то приступили даже к массированию рубца.
И когда Иорг, вследствие тщательного ухода за ним днем и ночью, почувствовал себя, наконец, таким здоровым и крепким, как никогда еще во всю свою жизнь, тогда, ровно в семь часов утра, его пригласили на маленькую прогулку.
Недалеко, — сказали ему.
Всего несколько шагов по коридору, от четырех до шести ступенек вниз и затем — через небольшую дверь — на маленький треугольный двор... с виселицей.
Там торжественно ожидали уже Иорга. На месте казни находились все те, которые совсем недавно так искренно приходили в отчаяние по поводу стеснения его дыхательных путей. Был также и президент. Торжественно он подвел к преступнику господина, одетого во все черное. Это был тот самый господин, которого Иорг недружелюбно оттолкнул от себя во время его посещения, бросив ему глупую фразу: „Вы для меня ничто!“
Тогда, когда рыбья косточка торчала в горле у Иорга, президент с отчаянием восклицал:
— Несчастный задыхается, ему надо дать возможность вздохнуть, во что бы то ни стало!
Теперь же он распорядился, обращаясь к палачу:
— Сделайте свое дело, как следует! Сразу прекратите всякий приток воздуха.
Иорг покачал только головой, как будто он совершенно не был в состоянии понять некоторых вещей.
И палач сделал так, как ему было приказано. Ведь лишение людей воздуха было его профессией.
Присутствовавший тюремный врач дважды исследовал качавшегося на веревке Иорга, как будто он не знал, чего ему не хватает; но он не вынул его из петли и только сердился, что сердце никак не хочет перестать биться. Удивительный врач... не правда ли?
Затем, когда все благополучно пришло к концу, тюремный священник — исключая философского, на месте казни были официально представлены все факультеты — прочел обычное „Отче наш“. И когда он произносил: „и остави нам долги наша, яко и мы оставляем должником нашим“, по Иоргу, хотя он и был уже мертв, еще раз пробежала судорога.
Счет специалиста по горловым болезням за удачное сечение дыхательнаго горла и счет палача за выполненную операцию лишения человека воздуха поступили одновременно на утверждение высшаго начальства, и оба требования были точно и одновременно удовлетворены.