Зубы дракона. «Властелин мира»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лишь толстый мулла, честно отрабатывая взятку в сто рупий, не только не изготовлял "силоса", но охаивал его всюду, где мог. Мусульмане слушали его, поддакивали… и торопились к своим кадкам со смесью, чтобы выполнить очередную процедуру предписания Сатиапала. Как всегда бывает, голая болтовня не устояла против наглядной агитации фактами. Как ни глуп был мулла Навабганджа, но и он понял, что дело проиграно. С тяжелым сердцем поплелся он к мулле Ибрагиму, чтобы доложить о неудаче.

К его удивлению Ибрагим не рассердился. Он сказал, что Аллах сам знает, как покарать неверных, и, вероятно, не будет откладывать этого на долго. Пусть мулла пока успокоится. Моулеви знает обо всем, и как владелец солеварни прислал мулле Навабганджа скромный подарок за его хлопоты — два мешка прекрасной соли. Мулла может забрать ее хоть сегодня.

Конечно, толстый мулла не отказался и от этой взятки: соль в Навабгандже покупают теперь в невиданных количествах. Продашь лавочнику — будешь иметь приличный доход!

Коммерческую операцию мулла проделал в тот же вечер и, не прибегай он к чрезмерной осторожности, никто бы его ни в чем не заподозрил. Но он инстинктивно чувствовал, что дело пахнет нехорошим, поэтому перетаскивал соль частями, обходя встречных десятой дорогой. Во время одного из таких рейсов мулла и попал в руки недремлющего Хакима.

Юноша давно следил за странным поведением муллы. Если бы русский доктор не спрашивал о худощавом моулеви и не высказал подозрения, что это — англичанин, Хаким ни за что не поднял бы руку на своего "духовного пастыря". А теперь он схватил муллу за шиворот так, что тот завизжал с перепугу.

— Ты что несешь, мулла?

— Я… я… Это соль, обыкновенная соль…

— А ну, проверим! — Хаким вырвал из его рук мешок и сунул туда нос. — Гм… И в самом деле — соль. Так чего же ты прячешься, словно вор?

На крик сбежался народ. Мулла увидел поддержку и завопил:

— Люди добрые, прогоните прочь этого сумасшедшего!.. Эй ты, разбойник, оплеванный верблюдом, — пусть выдерут псы твою паршивую бороду, — разве я должен тебе докладывать, куда и что?! Купил соль, продаю соль, — тебе-то что, голодранец, сын осла и рябой обезьяны?! Разве ты, шут с кокосовым орехом вместо головы, не знаешь, что у лавочника пусты закрома?

О, мулла умел ругаться! Хакиму не оставалось ничего иного, как отпустить толстяка. В самом деле, разве может быть что-либо плохое в обыкновеннейшей соли?..

И все же, из головы юноши не выходил вопрос: а почему мулла нес эту соль тайком, почему пробирался сквозь кустарник, вместо того, чтобы идти по дороге?

Обо всем этом Хаким собирался рассказать русскому врачу. Осуществи он своевременно свой замысел, — возможно, удалось бы предотвратить большую беду. Но сагиба никак нельзя было застать в лагере — он все куда-то уезжал.

Андрей действительно возвращался "домой" лишь для того, чтобы выспаться, а рано утром с ассистентом выезжал на "периферию". Как хирург, он обслуживал Навабгандж регулярно. Но таких поселков в Бенгалии — тысячи. Не каждый из больных осмелится обратиться к советским врачам, да не каждый и сможет дотащиться до лагеря экспедиции. Приходилось отправляться в путешествие самому.

Это была добровольно взятая на себя обременительная и мало приятная задача. Часами перед глазами врача проходили сломанные кости, воспаленные аппендиксы, вывихнутые суставы, гнойные раны. С каким-то лихорадочным подъемом доцент выходил на бой с болезнями. Он решил хотя бы этим помочь обездоленной стране в последние дни пребывания в ней. Еще недели три-четыре — и экспедиция выедет отсюда. Дождутся ли тогда бедняги-больные квалифицированной помощи?

И еще казалось Андрею, что тяжелый труд поможет забыть о своих заботах, о своей печали. Уехала Майя — и как в воду канула. Ни письма от нее, ни весточки. И начинало мерещиться, что не было у нее никакой любви, — просто обыкновенное любопытство. Может, уже милуется она с красавцем Бертоном разве кто-нибудь способен понять капризы девичьего сердца?

Гнал от себя Андрей образ любимой, старался вычеркнуть из своей жизни минуты, ставшие знаменательными, пробовал заглушить ревность холодным скептицизмом — но все напрасно. Чувство — не бумажка: не сомнешь, не сожжешь, не развеешь в чистом поле.

И вот, когда у Андрея иссякло терпение, неожиданно приехал Джоши и привез маленький розовый конверт с лаконичным адресом: "Андрею Ивановичу. Лично".

Старый индиец, обрадовавшись встрече, пустился в длинные разговоры, однако Лаптев не мог сдержать желания прочесть письмо немедленно.

— Извини, Джоши, возможно, тут срочные дела.

Он с подчеркнутым равнодушием разорвал конверт и пробежал глазами страницу, исписанную ровным, аккуратным почерком.

"Обнимаю ноги твои, властелин мой! — писала Майя. — Вас не удивляет такое странное обращение?.. Это — общепринятое начало письма бенгальской женщины. Десятки раз я встречала такой оборот в книгах, привыкла к нему, и лишь теперь, когда впервые написала его сама, да еще по-русски, поняла жестокое и унизительное содержание этих строк. Но я не отрекаюсь от них, нет. Словесными вывертами не изменишь положения индийской женщины, а я сегодня, как никогда, чувствую себя индианкой из глухого уголка страны.

Есть у нас легенда о царе Тришанку. Умный, но слишком заносчивый владыка захотел померяться силой с богами и взобрался на небо. Однако разгневанные боги столкнули его оттуда… И повис царь Тришанку между небом и землей, превратившись в тусклое холодное созвездие…

Как Тришанку, я рвалась в поднебесье. Попав в вашу среду, почувствовала себя счастливейшим человеком в мире, способным на невероятные подвиги. Каким же горьким было мое падение!.. Как тот мифический царь, я повисла между небом и землей: не достигла Вашего уровня, Андрей, и оторвалась от окружавшего меня с детства. С горечью смотрю я на стены нашего обветшалого дворца и думаю о том, что это и есть символ старой Индии, которая вскоре разрушится, упадет, и лишь некоторые из прочных камней, очищенных от плесени и грязи, лягут в фундамент нового светлого строения.

Не мне, слабосильной девчонке, поднять хотя бы один из камней. Первая неудача подрезала мне крылья. "Тепличное растение" не выдержало дуновения ветра.

Грустно мне, Андрей, тоскливо!.. Простите, что называю Вас без всяких титулов. "Господин" или "мистер" Вас обидят. "Товарищ" — я не заслуживаю. Единственное, что я могу написать — это "друг мой".

Друг мой, приезжайте! Вы мне очень, очень нужны! Я хочу сказать Вам то, чего не могу доверить даже бумаге. Завтра шестой день месяца Ашшина, канун праздника Калипуджа в честь богини Кали. Я покажу Вам наши народные обычаи. Вы увидите и услышите немало интересного. Приезжайте обязательно!

Майя".

Таким было письмо, заставившее Андрея забыть обо всем в мире и сразу же помчаться в имение Сатиапала.

Он ехал той же дорогой, на той же старенькой машине рядом с верным Джоши и шофером Рами, и ему почему-то казалось, что вовсе не существовало тех нескольких месяцев, столь богатых событиями. Просто, заболела рани Мария, ее надо вылечить, вот и везут советского хирурга в имение Сатиапала. Только везут долго-долго: тогда была ночь и канун дождливого Азарха, а сейчас сияет солнце в небе, и золотые листья осыпаются на цветы месяца любви, Ашшина; тогда слово "Майя" было обычным звукосочетанием, а сейчас оно приобрело живое, неповторимое содержание — звенит серебристым смехом, звучит нежной мелодией, заглядывает в сердце бархатисто-черными глубокими глазами… И казалось Андрею: первой во дворце он встретит Майю. Память отбрасывала Сатиапала, отодвигала его на второй план. Девушка в скромном черном "сари" — вот кто стоял перед глазами.