Проклятая деревня. Малахитовое сердце: читать начало книги онлайн

Воодушевленное предложение Славика ударило под дых, Бестужев болезненно скривился:

– Зачем?

– Ради тебя, олух. – Быстрее работая руками, Елизаров поравнялся с ним и прищурил глаза, в них мерцал зарождающийся огонь надежды. – Я читал, что каждую ворожбу ведьмы снять можно, они все свои заклятия записывают, чтоб ничего не забыть. Найдем тетрадку, полистаем до нужного места – и готово, неси к любой бабке за названную цену. Вдруг все куда проще, чем мы себе представляли?

– Это было бы очень здорово. – Саша скупо кивнул, не зная, как усмирить тревожно колотящееся сердце. Вдруг все действительно так просто?

На узкой тропинке к ведьминому дому Бестужев замедлил шаг. Не специально, просто ноги неожиданно налились тяжестью – каждый шаг как десять. Воздух загустел, не желая с легкостью скользить в легкие, из груди вырвался неясный хрип. Вот она, та самая изба. Неказистая, заросшая бурьяном из широких лопухов и крапивы по самую задницу – припечет нехило. Слава с сожалением почесал щеку – пару волдырей на свое лицо он сегодня получит.

В распахнутых окнах гулял ветер, белоснежные занавески стали рыжими из-за дождей, смывающих пыль и грязь с покатой крыши. Они развевались угрожающим флагом, просили отступить непрошеных гостей, предвещали беды.

Саша нервно дернул подбородком, провел горячими подушками пальцев через спутанные после сна вьющиеся волосы и осмотрелся, поднимая выбитый из плетеного забора отсыревший, с отошедшей разбухшей корой прут. Принялся расчищать им дорогу до порога широкими взмахами. Засвистело в ладони дерево, рассекая воздух. Почти как в детстве, только тогда врагом светловолосого мальчишки была крапива, а сейчас проклятая деревня, привязавшая к себе силком.

Напрасно он боится, в этом месте их не встретит опасность, он снова себе надумывает. Если у здешних изб и бывает душа, то в этом доме она погибла вслед за Чернавой. Дымоход покосился, на стенах нарос мох, а дровянка, у которой он так самозабвенно душил ведьму пару лет назад, развалилась. Беспорядочно валялись поленья, на них не позарились даже немощные старики, неспособные запасти на зиму дров. Никому не нужное ведьмино богатство.

Подняв коляску с Елизаровым на крыльцо, Саша потянулся к двери. Она протяжно застонала, возмущенным скрипом провожая их внутрь. Там, где деревенские сняли крышу, пол порос мхом, растрескалось и разбухло плотное дерево, давно облезла краска. На столе беспорядочной кучей примостились ветки, среди которых незнакомая птица свила маленькое гнездо. Скорлупа валялась на полу, голубоватыми боками выглядывала из гнезда. Из яиц давно вылупились птенцы горихвостки и покинули этот дом, возвращаться обратно им было незачем.

Печь здесь была еще меньше, чем в их домике, – в жерле едва хватит места для крупного чугунного горшка. Рядом валялись кочерга и прихват – крест-накрест. Славику пришлось свеситься с коляски и отшвырнуть их, чтобы проехать дальше. Осматривая избу, Бестужев чувствовал, как страх сжимает глотку. Развороченная и покинутая, она дышала, жила, наблюдала за ними из темных углов ненавидящим взглядом. Скрипел под ногами пол, в занавесках шептался ветер, шуршало в углах. Одно осталось неизменным – кровать. Колдовство, не иначе, но темные гладкие простыни не отсырели, не провисли кроватные петли, держащие широкий высокий матрас, ржавчина и время были над ними не властны. Так же гордо возвышалась в изголовье взбитая пуховая подушка, опираясь на огромный короб, на котором мягким светом мерцала странная вязь древних символов.

Увидев сундук, Слава удовлетворенно крякнул и попытался проехать в узкий проход между стеной и кроватью. Ручка кресла царапнула по матрасу, и он застрял, неспособный просунуть к колесам пальцы, чтобы вдавиться дальше в небольшое пространство.

– Давай я. – Грубо дернув коляску назад, Саша шагнул вперед под напряженным взглядом друга. – Пусть у тебя хоть руки целые будут, чуть что…

Елизаров нервно хохотнул, побарабанил пальцами по подлокотникам, легко соглашаясь:

– Безрукий и безногий, будет очень нелепо. Вряд ли там сидит барабашка, откусывающий пальцы каждому встречному, но ты клювом не щелкай, будь готов.

Трусливо скрипнул пол под отъезжающей коляской, и Бестужев скептически хмыкнул. Елизаров тоже боится. Прячет удушающий страх под маской безрассудной храбрости и сарказма, а кожа на сильных руках покрывается крупными мурашками, поднимая волоски. Здесь почти как в моровой избе – воздух тяжелый, падает камнями на дно легких, ты им давишься.

Сундук открылся легко, крышка гулко ударилась о стену и едва не захлопнулась обратно, грозя отдавить ему пальцы. Придерживая ее одной рукой, Бестужев аккуратно заглянул внутрь, готовый отпрянуть в любой момент. И… Ничего не выскочило, не вцепилось в руку, не свалило проклятием. Внутри была горка бережно сложенных женских вещей. Переливающийся мелкими бликами гребень, кинжал, который он видел во время ритуала над Славой, шелковый черный сверток на алой шали, связанной из тонкого козьего пуха. Рука сама потянулась к черной ткани, бережно перетянутой тонким кожаным шнурком. Когда пальцы коснулись неожиданно ледяного шелка, за спиной раздался голос. Резкий, дребезжащий, высокие ноты ударили по барабанным перепонкам слишком неожиданно, сердце ухнуло вниз, ударившись о желудок. Падающая крышка прищемила пальцы, а Слава испуганно чертыхнулся, подпрыгивая в коляске.

– Но-о-оженьки, ножки. Бо-о-женька, где ты. Никто-о-о не слышит, бо-оженька, где ты.

Она сидела на столе. Жирная крупная жаба разгребала гнездо горихвостки, устраивая удобнее толстое скользкое брюхо среди птичьего пуха и тонких веток. Пустые глаза мелко-мелко смаргивались третьим веком, беззубый рот широко открывался, неестественно вываливая толстый длинный язык бледно-розового, нездорового цвета. Не для того, чтобы поймать насекомое, а чтобы заговорить.

– Ка-аа-тенька, молю, верни-ись, Ка-а-атенька, забери меня. – Жаба мелко задрожала, издала горестный вой, переходящий в безумный, обреченный смех.

Он узнал себя. Его снова окунуло в это дикое чувство, погребающее в боли с головой. К горлу подкатила тошнота, пропитанная холодным потом майка стала липнуть к спине. Жаба видела их. Не испуганно перекошенные лица – что под ними, глубже. В голове и навыворот. Если существа умели улыбаться, именно это она и делала. Утробно квакнув, она снова завопила, а ноги Бестужева примерзали от ужаса к полу.

– Не обращай внимания, Бестужев. Ищи. Это фамильяр, ведьмин спутник. Видимо, эта тварь после потери хозяйки еще не сдохла. – Голос Елизарова выцвел, надломился, было видно, что будь его воля, катил бы прочь от проклятого дома. Слава был лишним здесь, ему записи Чернавы не могли помочь, он оставался в избе ради друга.

Живая воля. Нравственное благородство. Смог бы он так же слушать голос проклятого существа, выдирающего из груди крупные кровавые куски мяса? Елизарову было больно, это видно. По сникшим плечам и укоризненному взгляду, вбитому в атрофированные икроножные мышцы. Больно, а он с места не двигался, не пытался сбежать.

А Бестужев не мог подобрать нужные слова, чтобы вытянуть их из этого липкого страха и отвращения. Молча кивнув, он снова распахнул короб и потянулся к свертку. Завертелась в руках ткань, упал к ногам кожаный шнурок, а на кровать высыпалось содержимое, заставившее содрогнуться всем телом. Рвотный спазм сжал глотку, пнул желудок, и Саша брезгливо вытер потные пальцы. Реберные косточки были мелкими, тоненькими, он мог бы поверить, что они принадлежали коту или некрупной собаке. Если бы не детский череп, лежащий рядом. Стало тошно, он почувствовал себя запятнанным, весь мир казался грязным.

– Ничего здесь нет, никаких записок. – Пропитанный разочарованием голос надломился, Саша устало выдохнул. Надежда покрывалась сеточкой трещин, вот-вот грозила рухнуть пыльным облачком к ногам.

– Ищи. – Слава резко дернул головой в сторону сундука, отказываясь сдаваться. – У каждой должно быть, ищи, Бестужев.

И он подчинился. Напряг спину и руки, поднимая увесистый короб, рассыпал содержимое по кровати. Вывалился ворох темной одежды и сменных простыней. Покатился гребень, заскакала по матрасу маленькая шкатулка с побрякушками, выпала засушенная одинокая роза на тонком шипастом стебле, лишенном листьев. И все, ни единого клочка бумаги, никакой записки или потрепанной книги. Жаба встрепенулась, тяжело шлепнулась со стола и поскакала к ним.

– На фиг, выходим. – Терпение лопнуло, и Бестужев вцепился в ручки инвалидного кресла, игнорируя сопротивляющегося, угрем выворачивающегося Славу.

– Дурак, это всего лишь говорящая жаба, да ты ради Кати с лесавкой сцепился, пусти! Пусти, Бестужев, урод, ненавижу, пусти! – Он попытался выпасть из коляски, дернулся вперед, когда рука Саши грубо схватила за шкирку, с громким треском ткани потянула назад, пригвоздив к креслу.

Не простит, этого Елизаров ему никогда не сможет простить, но ощущение опасности давило, будто впереди разверзалась преисподняя. Сама Навь, из которой вот-вот должно выглянуть полуразложившееся обезображенное лицо проклявшей его ведьмы. И на пути у этого гниющего ада будет он, Славик. Безногий, беззащитный, неспособный даже сбежать. И снова виноватым окажется Бестужев. Как тогда, среди папоротника и птичьего щебетания. Беспомощный созерцатель, трус, способный лишь крошить чужие судьбы. Пусть лучше Елизаров его ненавидит, с этим можно жить.

В распахнутых дверях появилась тень, застонал, заходил ходуном дом, и Саша почти сошел с ума от нарастающего напряжения, когда внутрь, пригнувшись у низкого дверного косяка, шагнул Василько. Бегающий взгляд, растерянная улыбка, подрагивающие пальцы, мнущие край длинной светло-зеленой майки.