Проклятая деревня. Малахитовое сердце: читать начало книги онлайн

– Я сам.

Мужчина притормозил, с уважением кивнул, а затем повернулся к жене:

– Зарька, давай тогда сразу в Федин дом пойдем, что ему туда-сюда таскаться, я что-нибудь скумекаю у ступеней, чтоб мальцу сподручней было. Ты возьми с собой горшки с едой да наливки банку, сдюжишь?

– Я-то сдюжу, а вот у тебя ум за разум зайдет в такую жару пить. Кваса захвачу, родной… – женщина простодушно рассмеялась, видя, как померк свет надежды в глазах мужа… – А ты топай, помоги мальчикам расположиться.

Они прошли еще одну избу, прежде чем оказаться у нужной калитки. Сирень у забора была такой же пышной, правда, уже отцвела. Не было ни возмущенного квохтанья кур, ни виляющего хвостом Шарика. Когда Славик посмотрел на пустую будку, Ждан с теплой улыбкой заметил, что пес уехал с хозяевами в город и теперь живет в квартире, как примерный домочадец, ходит на утреннюю и дневную прогулку на длинном поводке.

Ярко-желтая краска нигде не потрескалась, не облупилась. Не отсырела и не потеряла яркости резьба, ставни прилегали плотно, а дверь не скрипела. Не было видно запустения, каждый сантиметр маленькой избушки был пропитан теплом и уютом. Будто родители ждали, что их чада вернутся в родное гнездо. Бережно красили двери, поправляли забор, подстригали пышные кусты у калитки.

Три высокие ступени оказались для них преградой. И пока Бестужев размышлял, как удобнее перехватить коляску, Слава просто плашмя рухнул на бок. Специально, не было в его взгляде ни страха, ни неловкости – только твердая решимость и равнодушие. Положение не унижало его, оно делало сильнее. Не обращая внимания на то, что трава оставляет на шортах зеленые разводы, а тонкие, лишенные мышц ноги перемазались в пыли, он пополз. Подтянулся на одну ступень, затем на другую, сел на широком пороге, поднимая взгляд на неловко мнущегося рядом Сашу.

– Что? Ты бы надорвался эту махину со мной переть, я не сахарный, не растаю. Поднимай ее.

Бестужев подчинился. Быстро перенес опустевшее кресло на порог, подал руку Елизарову. А он не принял. Заскрипел зубами, заходили напряженные мышцы на руках, Саше оставалось лишь придерживать коляску, чтобы она не покатилась прочь. Когда короткая борьба с креслом закончилась, из-за дровянки вышел отошедший Ждан, на плече он нес три широких доски, в руке – молоток, в зубах торчали длинные, слегка тронутые ржавчиной гвозди.

Он опустил одну из досок на порог, поелозил по ступеням, устраивая так, чтобы коляска заскочила на них без труда. И Саша с нескрываемым облегчением понял – тот делает пандус.

– Придержи-ка, молодец. – В руку легли остальные гвозди, Ждан принялся за работу. Легко ударил молотком, примеряясь, намечая, куда положено вбиваться гвоздю, и потом забил его в порог двумя сильными ударами.

Покрываясь нездоровым стыдливым румянцем, Вячеслав неловко провел пятерней по короткому ежику, спустился ладонью к щеке, растер и ее.

– Спасибо.

– А как иначе-то? Смотреть, как ты ужом по грязи ползаешь? Вот были бы радушные хозяева. – Ждан поднял голову, мельком взглянув в сторону замявшегося парня, а затем вернулся к работе, прилаживая вторую доску. И не было в его взгляде жалкой неловкости или сочувствия, будто Елизаров на своих двоих стоял. На равных с ним.

Наверное, это и заставило Славу проникнуться симпатией к этому мужчине. Настолько, что он смолчал, когда Ждан взялся за ручки кресла и налег, приподнимая крупные колеса, чтобы перекатить через порог избы.

В сенях все оставалось таким же, каким запомнилось Саше в прошлую поездку. Разобранная детская кроватка стояла в углу, на широкой самодельной вешалке с резьбой по краю и железными грубыми крючками висел маленький детский дождевичок ярко-розового цвета. С глубокого капюшона мило топорщились мышиные ушки, нарисованные белые глаза с голубой радужкой задорно смотрели на гостей. Напоминание из прошлой жизни. Должно быть, этот дождевик больно резал по душам бабушек и дедушек, но убирать его не хотелось – память о внучке они трепетно баюкали. Его не трогал и Бестужев.

Внутри изба казалась меньше, чем снаружи. На узкой печке не развалишься, она предназначена для готовки еды да обогрева детских замерзших пяток зимой. Столик рассчитан был на четверых, не больше, в закрытых шкафах ютилась посуда с желтой росписью и рать глиняных горшочков с чугунными сковородами. Солнце любило этот дом, оно пробивалось через легкие желтые шторки и разрисовывало тенями пол, скакало по стенам. Во второй комнате стояла полуторная кровать, рядом краску пола разукрашивали короткие царапинки – должно быть, здесь качали в кроватке малышку Ясю, когда она отчаянно боролась со сном.

Здесь не пахло сыростью и затхлостью, ничего не обветшало, не забылось. Не было пыли, скрипящих половиц и ощущения заброшенности. Ждан неловко повел плечом и улыбнулся, в уголках теплых глаз пряталась грусть.

– Мы это… Наведывались сюда частенько, то пыль смахнуть, то дом проветрить. Он бы без ласки и ухода обветшал, а вдруг дети решат воротиться, города шумные, суетливые, может, сердце не ляжет.

– Как они, связываются с вами? – Саша отодвинул один из стульев и сел за стол, устало откидываясь на спинку. Чемоданы загромоздили сени, но с ними разобраться можно и позже.

– А как же тут свяжешься, Саша? Приезжают раз в год на месяц, иногда мы через Жабки к ним наведываемся. Это ж они с ребенком через болота не пойдут, а нам, когда сердце тоскует, море становится по колено.

В сенях ударилась об угол дверь, и порог избы перешагнула Зарина. В руках огромный горшок, под мышкой темная бутылка кваса, к влажной от жары шее прилипли выбившиеся пряди.

– Доставайте тарелки, мальчики, пообедаем.

Саша поднялся, привычно зашагал к шкафу, разбирая тарелки, пока Зарина ставила свою ношу на стол. Из холодного горшка всем разлили по доброй порции густой окрошки на домашнем кефире, быстро заработали ложки.

Не изменяя своей привычке, Слава ел за троих – быстро работали челюсти, позвякивала о тарелку ложка, Зарина благодушно улыбалась, глядя на его чудовищный аппетит. Когда тарелки у всех опустели, а в чашках пенился душистый квас, пощипывающий язык кислотой, Елизаров снова потянулся к горшку с супом, начиная разговор невнятным из-за набитого рта голосом:

– Спасибо вам за прием, без вас пришлось бы спать под открытым небом. Саня сказал, что дом Весняны проклят стал?

Семья неловко переглянулась, длинные пальцы Зарины несмело погладили край широкой кружки.

– Все свадьбы змеиные там играются, а деревенские то плач, то хохот детский слышат. Нечистое место стало, верно, болью и скорбью пропитанное. Наши детей своих туда не пущают, страшат присказками. Лучше они пугливые будут, да живые.

– А подскажите-ка мне, радушные хозяева, кто у вас лучше всего в присказках да легендах разбирается? Нам бы поговорить с кем о хозяйке горы вашей. – Коротко звякнула его ложка об опустевшую тарелку, Славик вытер тыльной стороной ладони рот и хищно подался вперед, упираясь руками в стол. Глаза женщины забегали, отводя взгляд в сторону, она с напускной суетой охнула, поднимаясь с места.

– Простите вы нас, забылись за беседой хорошей. Поднимайся, Ждан, наша Софья попросила за стельной коровой приглядеть, той телиться со дня на день, а старухе на поле идти далеко. Если вдруг что, то подсобишь. – Мужчина кивнул, пряча виноватый взгляд, поднялся к дверям и пошел за женой. Углы губ Елизарова презрительно опустились, огонь в глазах померк.