— Если донесешь, скажу, чтобы тебя за разбои взяли.
Он немедленно отпустил ее и укусил себя за пальцы обеих рук. Потом спокойно спросил у нее:
— Ты меня видела?
— Я сюда с той стороны пробралась, там темнее. И вдруг вижу, сидишь ты на панели. Не стала убегать, думала, ты из полицейских. Если бы убегала, пропала бы, мог услышать меня. Легла здесь на скамейку, стала ждать, чтобы ты ушел. Ты не уходил, я и не шевелилась. Когда ты бросился на того человека, думаю себе: „Мазурик это, слава Богу!“ Тогда и я поднялась с места. Пока ты это свое дело обделывал, я маленького и положила в ямку, ямка уж и была тут. Я не думала, что ты потом сюда придешь... Да видно, мы грешники, и хочет черт погубить нас! Вот пришел ты сюда, а теперь, если молчать не будешь, и я не помолчу. В каторгу, так уж вместе!
— Что же тебе скажешь! Твоя правда. А только, я вот от бедности ворую, своей шкурой рискую, чтобы жену накормить, она у меня честная женщина, а ты, бесстыжая, собственное дитя живым зарываешь, так мы по твоему одно и то же?
— У меня никого нет, кто бы обо мне подумал. Мужа нет. Отца нет. Брата нет. Любовника нет. Тот, что силком меня взял, — умер. И если бы люди узнали, что я родила, в лицо бы мне наплевали, и не нашла бы я себе больше работы. И кто бы меня с ним взял? Кормить мне его как? До самого до конца должна была его выносить, — здоровье у меня плохое; бабка говорила, если сделать неосторожность, дорого заплатить пришлось бы. Умерла бы... А мать у меня безногая, к стулу прикована, с ней бы что стало?
— Да! — произнес тот, смягчившись. — На этом свете все дела не так идут, как нам правится. Всегда наоборот! Всегда на зло!.. Уж это я знаю.
Он снял шапку. Почесал в голове. Подумал.
Нагнувшись над ямкой, он осторожно приподнял тряпку, открыл голову ребенка. У него были закрыты глазенки, нижняя губка слегка оттопырилась. Вор приложил ухо к груди ребенка и через минуту успокоенно произнес:
— Не умер. Дышит.
Он встал на ноги, раскрыл бумажник, старательно сосчитал ого содержимое п произнес про себя:
— Ладно.
Затем он повторил ей слова, которыми имел обыкновение отпускать обокраденных им людей:
— Ну, ты, отправляйся по своим делам и не оборачивайся.
— Что ты выдумал? — спросила женщина тихим голосом, дрогнувшим словно каким то жалобно нежным звуком.
— Домой его к себе снесу, — ответил тот, не глядя на нее и надевая опять набекрень свою фуражку. — Лучше ко мне, чем живым зарывать. Деньги ему на молоко, — вот они. А об остальном жена позаботится. Она глаза свои готова отдать, только бы дитя иметь. И на меня сердится, потому что не убедилась, что на этом свете все на зло идет. Не ее ребенок, — ну, пусть будет, подарок я ей подарю. Сколько раз меня расстраивала, „хоть бы сироту“, говорила „вырастить!..“ Услышит, что ее мамой зовут, довольна будет, бедняга.
Он опять нагнулся и тихонько, озабоченно, стараясь не тряхнуть ребенка, взял его на руки.
И так как женщина все еще была подле него, с мрачным изумлением на лице, он настойчиво повторил ей шепотом:
— Уйдешь ты или нет?
— Ухожу.
— Но только, уговор лучше денег. Помни: мы друг друга не знаем. Поняла? Я твоей физиономии никогда не видал, и ты моей никогда не видала. Поняла, или нет?
— Поняла.
— Отправляйся по своим делам и не оборачивайся.
Она, не оборачиваясь, удалилась. Вор осторожно поцеловал в лобик ребенка.