...Наконец, уже незадолго до рассвета, вору нашлась работа. Упавший духом и утомленный долгой беготней и продолжительным бесполезным пребыванием в засадах, он сидел теперь возле темных и пустынных, как кладбище, садиков площади Кавура, на тротуаре, смоченном сыростью атмосферы, проклиная свою несчастную звезду и смотря на медлительные телеги, с величавым и звучным грохотом колес двигавшиеся между внушительных дворцов старинной широкой улицы Фориа по направлению к улице Музея или к Константинопольской. На его счастье, когда он высмотрел человека для нападения, ни одна телега не проезжала, а ехавшие, было слышно, находились очень далеко.
Времени для нападения у него несомненно было достаточно. Он набросился сзади на прохожего, шедшего с сонно расслабленным видом, и, придавив ого рукой за шею, крепко держа его, заявил:
— Живо! Все, что у тебя есть!
Подвергшийся нападению был человек небольшой и хилый. — он и не подумал сопротивляться.
— Не убивай меня,— взмолился он, стуча зубами, с подгибающимся коленями, становясь еще меньше, чем был в действительности. — Бери часы и цепочку, только не убивай меня, не делай мне так больно!
— Часов и цепочки мало.
— Они золотые...
— Мало. Давай и деньги.
И он приставил ему к шее отточенный нож.
— Постой... Не убивай... Какая тебе радость убивать меня? Дам все, что хочешь. Постой.
— Я сам сделаю. Так лучше будет.
Он поспешно обшарил его карманы, вынул оттуда платок, ключ, сигары и бумажник, сунул ему обратно в руки ключ и платок и спокойно отпустил его.
— Отправляйся по своим делам, только не оборачивайся. Покойной ночи.
Жертва бросилась бежать, как преследуемая мышь, он же, горя желанием узнать, что содержал в себе бумажник, тотчас перескочил через низкую проволочную решетку, окружавшую сады, и проскользнул в укромную аллею, где можно было посмотреть добычу, не боясь быть накрытым. Осенняя ночь была прозрачна. Звездное небо доставляло ему довольно света. И уже присев на корточки, он намеревался раскрыть бумажник, когда тень женщины, сидевшей на четверинках под деревьями почти рядом с ним, заставила его вздрогнуть от ужаса. Но в то же мгновение женщина, тоже в страшном испуге, выпрямилась и тревожно заговорила:
— Нет! Нет! Ты не можешь донести. Не можешь! Я еще здесь. Я не ушла еще. Я еще его не бросила. Не можешь донести!
На земле неподалеку, в небольшом углублении он увидел сверток.
— А, каналья! — воскликнул вор, стараясь умерить вырвавшийся у него из души крик. — Это мертвый ребенок!..
— Живое дитя! — сказала она, думая оправдаться. — Мальчик это. мальчик, и живой!..
— Дай посмотреть.
— Не трогай. Он спит.
— Спит?
— Красивый он у меня такой, здоровый родился, несчастненький; и будто мне с ним никогда и не расставаться, четыре дня его у себя украдкой держала и лелеяла... не могла встать с постели, а подруга, которая за мной потихоньку ухаживала, не могла того сделать, что мне приходится. Но вот сегодня ночью и у меня тоже, и у меня не хватило духу убить ого...
— Потому ты его живым хотела зарыть?
— Нет!.. Нет!.. Хотела его на судьбу его оставить... Думала: кто знает, может быть, Господь милостивый и поможет ему!
— А яму эту не ты ему вырыла, падаль ты эдакая?
— Не я выкопала, клянусь, не я. Нашла ее тут. Точно она ждала...
— И на холоду на таком хотела невинную душу оставить, собственного ребенка? На холоду хотела оставить? что, неправда?
— Не можешь на меня донести, не можешь донести, потому чти еще я его не бросила!
— Самая ты подлая скотина, какая только есть на свете! И каторги за твою подлость мало. Идем за мной!..
Он схватил ее за руку, видимо собираясь тащить за собой. Она не стала защищаться, только пригрозила: