Государь Федор Иванович: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, если пользоваться одними иностранными источниками, то картина получается неровная, лишенная цельности. Допустим, никто не отрицает выдающегося благочестия Федора Ивановича. Совершенно так же никто не говорит о его способностях решать государственные вопросы. А вот уровень его умственного развития оценивается по-разному. Кто-то считает его помешанным, кто-то не видит его интеллектуальной недостаточности или, в худшем случае, отмечает «простоту ума».

Русские источники рисуют царя Федора Ивановича в другом свете. Знаменитый публицист XVII века Иван Тимофеев, автор историко-философского трактата, который известен под названием «Временник Ивана Тимофеева», писал о сыне Ивана Грозного с восхищением, в превосходных тонах. Самому Ивану Васильевичу не досталось и трети таких похвал, с ним Тимофеев обошелся без особого пиетета.

Для того, чтобы понять, как далеко простирался восторг Ивана Тимофеева, стоит привести обширную цитату из его «Временника»: «Своими молитвами царь мой сохранил землю невредимой от вражеских козней. Он был по природе кроток, ко всем очень милостив и непорочен и, подобно Иову, на всех путях своих охранял себя от всякой злой вещи, более всего любя благочестие, церковное благолепие и, после священных иереев, монашеский чин и даже меньших во Христе братьев, ублажаемых в евангелии самим господом. Просто сказать, он всего себя предал Христу и все время своего святого и преподобного царствования, не любя крови, как инок проводил в посте, в молитвах и мольбах с коленопреклонением — днем и ночью, всю жизнь изнуряя себя духовными подвигами… Монашество, соединенное с царством, не разделяясь, взаимно украшали друг друга; он рассуждал, что для будущей (жизни) одно имеет значение не меньше другого, (являясь) нераспрягаемой колесницей, возводящей к небесам. И то и другое было видимо только одним верным, которые были привязаны к нему любовью. Извне все легко могли видеть в нем царя, внутри же подвигами иночества он оказывался монахом; видом он был венценосцем, а своими стремлениями — монах».

В государственной летописи сохранилось описание начальных дней царствования этого государя. Нигде не видно каких-либо признаков слабоумного поведения. Напротив, когда проходил обряд венчания на царство, Федор Иванович дважды публично выступал с речами, утверждая свое желание повторить эту церемонию, впервые введенную при его отце. Это сейчас, из XXI столетия, после трехсот семидесяти лет пребывания России под управлением царей, видится естественным и неотменным делом, что после смерти одного царя тот же титул принимает его наследник. Но для XVI века царский титул в отношении Московской державы был новинкой. Еще родитель Федора Ивановича начинал правление как великий князь Московский, а вовсе не как царь. И соседи России далеко не сразу и не без сопротивления приняли это нововведение. Царственность, помимо высочайшего статуса в православном мире, помимо повода претендовать на византийское наследие, была еще и тяжким бременем: она доставляла немало трудностей в общении русского монарха с собственной служилой знатью, к тому же утверждалась на арене внешней политики с помощью упорной дипломатической борьбы. В 1584 году, при всей очевидности ответа на вопрос, кто станет преемником Ивану IV, совсем не очевидно было, что этот преемник обязательно примет царский титул. Требовалось усилие государственной воли, дабы возвести первый опыт в ранг традиции. И, конечно, абсолютно уместно прозвучали слова, сказанные Федором Ивановичем в день восшествия на престол.

Летопись вложила в его уста следующие слова, обращенные к митрополиту Московскому Дионисию: «О преосвященный богомолец наш Дионисей митрополит всеа Руси. Божиим изволением прародители наши великие государи детей своих благословляли Российским царьством и великим княжеством. И отец наш блаженные памяти великий государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа России самодержец оставль земное царьство и приим аггелский образ и отъиде на небесное царьство, а меня сына своего благословла великими государьствы Владимерским и Московским и Новгородским, и царьством Казанским и царьством Астороханьским и государством Псковским и великим княжением Смоленским и Тверьским и всеми гоударьствы всего Росиискаго царьствия. И велел мне на те великие государьства венчатися царьским венцом и диадимою по древнему нашему чину. И ты бы богомолец наш на то царьство и на великое княжение по Божий воли и по благословению отца нашего блаженные памяти великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея великия Россия самодержца благословил и венчал царьским венцом и диадимою по древнему нашем царьском чину»[51]. Конечно, сейчас трудно судить, сколь точно передано летописцем содержание монарших речей. В летописных памятниках, не имеющих государственного происхождения, приводится несколько иной текст, хотя и близкий по смыслу[52]. И если даже все передано более или менее верно, нет никакой уверенности в авторстве государя Федора Ивановича: тот же митрополит Дионисий, кто-то из ученых монахов митрополичьего дома или некий книжник из числа приближенных Бориса Годунова мог подготовить текст выступления, как это делается и в наши дни. Но сам факт их произнесения никаких сомнений не вызывает: англичанин Горсей, беспристрастный свидетель происходящего, также пишет о том, что царь прилюдно держал речь. Это можно считать твердо установленным фактом.

Можно ли представить себе слабоумного в роли оратора? Слабоумного, выстаивающего без ошибок всю длинную, сложную церемонию венчания на царство и вовремя вставляющего свое слово? Слабоумного, хотя бы воспроизводящего вслух и прилюдно столь замысловатую, столь цветистую идеологическую конструкцию?

Наконец, исключительно важно свидетельство неофициального, иными словами, частного исторического памятника — Пискаревского летописца. От летописного повествования, неподконтрольного правительству, естественно ждать оценок, радикально расходящихся с теми, которые «спущены сверху». И, действительно, Пискаревский летописец наполнен разоблачительными высказываниями. Так, об опричнине там написано немало горьких слов. Ее введение ставится Ивану IV в укор. Сам государь предстает, мягко говоря, небезупречной фигурой: летописец не забыл перечислить шесть (!) его жен. А православному человеку больше трех не полагается…

Что же сообщает Пискаревский летописец о Федоре Ивановиче? Да об этом государе сказано столько доброго, сколько не досталось никому из русских правителей. Его называют «благочестивым», «милостивым», «благоверным», на страницах летописи приводится длинный список его трудов на благо Церкви. Кончина его воспринимается как настоящая катастрофа, как преддверие худших бед России: «Солнце померче и преста от течения своего, и луна не даст света своего, и звезды с небеси спадоша: за многи грехи християнския преставися последнее светило, собиратель и облагодатель всея Руския земли государь царь и великий князь Федор Иванович…» Обращаясь к прежнему царствованию, летописец вещает с необыкновенной нежностью: «А царьствовал благоверный и христолюбивый царь и великий князь Феодор Иванович… тихо и праведно, и милостивно, безметежно. И все люди в покое и в любви, и в тишине, и во благоденстве пребыша в та лета. Ни в которые лета, ни при котором царе в Руской земли, кроме великого князя Ивана Даниловича Калиты, такие тишины и благоденства не бысть, что при нем, благоверном царе и великом князе Феодоре Ивановиче всеа Русии»[53].

Вот так «durak»!

Памятник совершенно другого происхождения, вышедший из среды высшего духовенства, Московский летописец, вторит строкам Пискаревского летописца: «Лета 7106-го (1598) генваря в 5-й день преставися благоверный и христолюбивый государь царь и великий князь Федор Ивановичь всеа Русии, был на государстве 14 лет. И во дни его благочестиваго царствия бысть мир и тишина, и благоденствие, и изобилие плодов земных»[54]. И сравнение государя Федора Ивановича с отцом опять выходит не в пользу последнего: тот в летописи «преставился», да и все. Ни одного светлого слова, ни малейшей интонации печали, умиления, доброй памяти… Только длинный список монарших жен.

В Новом летописце кончина Федора Ивановича подана как великая «скорбь», наказание от Бога за грехи. Царь назван «последним цветом Русской земли». В день погребения, по словам летописца, «…бысть… на Москве… плачь и вопль велий, яко же и пения не слышати от плача, и что друг ко другу глаголаху, и не можаше ся слышати в плачи»[55]. От этих слов веет впечатлениями очевидца, вместе с прочими соотечественниками пораженного безвременным уходом благочестивого царя. О том же Иване IV в Новом летописце, ничуть не исполненном каких-то «антигрозненских» настроений, при описании монаршей кончины не сказано ни доброго, ни худого. Вот только смерть его предвещало злое знамение: крест и хвостатая звезда на небесах.

Не менее благосклонны к Федору Ивановичу и провинциальные летописцы. Так, в одной из псковских летописей говорится, что царь пребывал в великом христианском подвиге, молясь Богу день и ночь.

Первый патриарх Московский и всея Руси Иов создал крупное произведение, посвященное государю Федору Ивановичу: «Повесть о честном житии царя и великаго князя Феодора Ивановича всея Руссии». Там среди прочего о последнем монархе из московских Даниловичей говорится следующее: «Сей… благочестивый самодержец праведный и досточюдный и крестоносный царь и великий князь Феодор Иванович всеа Руси древним… царям благочестивым равнославен, нынешним же красота и светлость, будущим же сладчайшая повесть и слуха благое наслаждение, не токмо единыя Росийския богохранимыя державы, но всея подсолнечныя пречестнейши быти явися»[56]. Можно, конечно, объяснить столь ярко выраженное благоволение патриарха царю мотивами прозаическими. Иов был возвышен среди архиереев Русской церкви во времена правления Федора Ивановича и по его воле; сказалось тут и влияние главного политического дельца тех времен — государева шурина Бориса Годунова (Борису Федоровичу Иов, как никто другой, помог в 1598 году взойти на царский престол после кончины царя Федора). В 1586 году Иова возвели на Ростовскую архиепископскую кафедру. И года не минуло с этого момента, а владыка уже стал митрополитом Московским и всея Руси. А в 1589 году он вошел в нашу историю как первый патриарх всея Руси. Конечно, это скорое возвышение должно было питать естественное чувство благодарности Иова. Но объяснение может быть и другим, гораздо проще: именно митрополит, а затем патриарх должен был хорошо знать Федора Ивановича, постоянно общаться с ним, вести богослужение в его присутствии, беседовать с монархом о духовных делах. И в конечном итоге глава Русской церкви написал о государе правду. Самую простую правду, какую видел в течение многих лет, какую знал лучше, чем кто бы то ни было.

^{Патриарх Московский и всея Руси Иов. Царский титулярник. 1672}

И под пером Иова, начитанного книжника, даровитого литератора, Федор Иванович предстает истинным подвижником веры. Подчеркнуто особое почитание государем Пречистой Богородицы: к ней царь часто обращается с молениями. Разумеется, в произведении Иова нет никаких упоминаний об умственной отсталости Федора Ивановича. Конечно, первый патриарх Московский создал панегирический портрет своего благодетеля, а потому недобрых слов не стоило бы ожидать от этого текста. Но время от времени видно самое неподдельное восхищение Иова. Он нашел в российском правителе великого молитвенника и радовался этому со всей искренностью: «Аще бы и превысочайшего Росийскаго царствия честны скифетр содержаше, но Богу повсегда ум свой вперяше и душевное око бодренно и неусыпно храняше и сердечную веру… благими делами исполняше; тело же убо свое повсегда удручаше церковными пении и дневными правилы и всенощными бдении и воздержанием и постом. Душу же свою царскую умащая поучением божественных глагол…»[57]

При Иване Грозном возник знаменитый памятник русской исторической мысли — «Степенная книга царского родословия», где важнейшие события в истории страны, а также правления князей-Рюриковичей были представлены по «степеням» или «граням», связанным с «коленами» родословия. Портреты монархов во многом приближены к житиям святых, многие государи показаны как идеальные христиане. Федор Иванович в «Степенную книгу царского родословия» не мог войти, поскольку правителем он станет лишь после смерти отца. Однако Иов постарался придать своей «Повести о честном житии…» характер последней главы «Степенной книги», вписывая монарха в общий ряд его родни чуть ли не как достойнейшего из всех.

Через шесть лет после кончины Федора Ивановича началась Смута, полыхавшая на протяжении полутора десятилетий. Русские города и села, разоренные «воровскими» казаками, бандами «лисовчиков», отрядами польских, литовских, шведских интервентов, запустели. Закопченные порталы храмов зияли, словно отверстия от ружейного свинца на теле Церкви. Крепостные стены напоминали челюсти с выбитыми зубами. Печи, оставшиеся от сожженных изб, вздымали к небу заснеженные трубы. Нищие дворяне едва могли нести воинскую службу. Недостаток был во всем — от хлеба до пороха. Жизнь чуть теплилась в израненной Московской державе.

И эпоха Федора Ивановича вспоминалась многим как Царствие Небесное на земле. Сытая, спокойная, безмятежная жизнь того времени вызывала добрые воспоминания. Старые люди еще держали в памяти свирепства грозненской поры, молодые знали только Смуту, но в глазах и тех и других царствование кроткого монарха выглядело как островок благоденствия в океане тягот житейских. Пусть в исторической действительности эти 14 лет не были столь уж легкими для России. Бремя восстановления экономики несли на своих плечах крестьяне, постепенно лишавшиеся свободы. Города медленно приходили в себя после разорительной Ливонской войны, а неприятель, хотя и бывал отбит от коренных русских областей, все же время от времени вторгался в пределы России и наносил стране ущерб.

Но не сравнить все это ни с опричниной, ни с гибелью Москвы, сожженной крымцами в 1571 году, ни с вторжениями полчищ Стефана Батория, ни, тем более, с чудовищем Смуты… Поэтому на человека, ставшего живым символом краткого «золотого века» в русской судьбе, готовы были молиться несколько поколений наших людей, переживших Смутное время.

Если патриарх Иов в «Повести о честном житии…»[58] приводил аргументы для канонизации Федора Ивановича, в частности связывал с последними днями его жизни истинные чудеса, то дьяк Иван Тимофеев уже открыто писал о святости царя[59].

Для первых государей династии Романовых Федор Иванович был близким родичем по его матери, царице Анастасии, к тому же последним законным государем перед венчанием на царство Михаила Федоровича (1613). Конечно, при таких обстоятельствах трудно ожидать от исторических сочинений того времени отрицательных отзывов о царе-иноке. Но даже с этими оговорками поражает то единодушие, с каким книжники постсмутной эпохи, обращаясь к памяти Федора Ивановича, рисуют образ идеального монарха, великого благочестивца. Видно, что веяния времени и требования официальной идеологии находят добрую пищу в действительной судьбе и душевных качествах ушедшего государя.

Хронограф[60] 1617 года содержит пространную похвалу царю Федору: «…во всем его царстве благочестие соблюдалось, и все православные христиане безмятежно и в спокойствии пребывали, друг подле друга в светлом и радостном ликовании… Благородный же и боговенчанный государь, царь и великий князь Федор Иванович, всея Руси самодержец, не только красотой телесною сиял, но и душой отличался мужественной и всяческими достоинствами сияющей, справедливостью и целомудрием, чистотой душевной и смиренномудрием всегда украшен был, обман же и коварство и всякое зло, напротив, всячески ненавидел, и от всего этого держался как можно дальше, и не хранил в сердце зла, и раздражению или гневу в сердце своем не давал места, но со всеми был всегда тих, милостив и кроток. Поистине, если кто скажет так, то не погрешит: был он сад бесчисленных добродетелей, водами божественными напояемый, и рай одушевленный, хранящий сады благодатные. И так пребывал он и царство державы своей хранил в постоянном покое…»[61] Помещая в Хронограф известие о смерти монарха, автор патетически восклицает: «Угасла свеча страны Русской! Померк свет православия…»[62]

Блистательный интеллектуал и плодовитый писатель первой половины XVII столетия, князь С. И. Шаховской, человек своевольный, переменчивый, с очень широкими взглядами на веру — чуть ли не еретик по представлениям той эпохи! — также был весьма снисходителен к Федору Ивановичу и его времени. В «Летописной книге», посвященной событиям Смуты, он высказался следующим образом: «…сжалился Бог над людьми и счастливое время им дал, прославил царя и людей, и повелел управлять государством без волнений и смут, в кротости пребывая». И далее: «Царствовал благоверный царь Федор Иванович на Москве мирно и безмятежно 14 лет и умер бездетным… И скорбели о нем и горько оплакивали его люди и волновались повсюду, словно овцы, не имеющие пастыря»[63].

Но самый удивительный отзыв принадлежит перу князя И. А. Хворостинина. Этот был не меньшим книжником, чем Шаховской, и тоже заработал обвинение в вероотступничестве. Создавая исторический трактат «Словеса дней и царей, и святителей московских», князь в какой-то мере оправдывался, доказывая, что верен православию. Но отзываясь о Федоре Ивановиче, Хворостинин ни слова не написал о благочестии царя. Зато сообщил читателям, что государь был «замечателен» своей «любовью к книгам»[64].

Таинственное известие!

Что имел в виду Хворостинин? Только ли этикетный элемент виден в его словах, иначе говоря, беспочвенная похвала? Если царь-инок был еще и книжником, это полностью уничтожает всякую почву под высказываниями о его умственной неполноценности. Но подобное построение шатко: на слишком уж зыбких основаниях оно покоится… Или, может быть, имеются в виду книги духовные — Евангелие, Псалтирь, певческие рукописи и т. п.? Тогда «любовь к книгам» оказывается простым синонимом благочестия. Или, возможно, князя восхитила реставрация московского книгопечатания, заведенного было Иваном IV, затем позабытого и впоследствии возобновленного преемником?

В любом случае Хворостинина нельзя считать неосведомленным автором. Год рождения князя не известен, и он теоретически мог знать Федора Ивановича лично. Следовательно, впечатления от непосредственного общения с монархом не исключаются. Но, скорее всего, в конце XVI века он был еще слишком молод и слишком мало значил при дворе. Зато его дядя, князь Д. И. Хворостинин, являлся в 1580-х годах одним из высокопоставленных полководцев, имел чин боярина и входил в придворную группировку Бориса Годунова. Он с Федором Ивановичем, несомненно, виделся, притом неоднократно. От Д. И. Хворостинина в семействе могли сохраниться рассказы о Федоре Ивановиче, зафиксированные в труде младшего родича.

Похоже, «слабоумным» Федор Иванович представлялся только тем, кто привык к язвительной, глумливой премудрости и беспощадной жестокости его отца. Конечно, после «грозы», присущей царствованию Ивана Васильевича, его сын мог выглядеть в глазах служилой аристократии слабым правителем… А иноземные дипломаты, решавшие наиболее важные вопросы с Борисом Годуновым, а не с царем, могли счесть последнего недоумком. Особенно когда их дела в России складывались не лучшим образом. Но при его слабости, «простоте» и благочестии дела государства устроились лучше, чем во времена неистового родителя.

Любопытно, что сам Иван IV, знавший младшего сына как никто другой, видел в нем волю и характер. Составляя завещание 1572 года, когда старший сын еще был жив, он обращался к юноше Федору с предостережениями от бунта против брата. Имеет смысл привести соответствующий фрагмент монаршего завещания полностью: «А ты, сыне мои Федор, держи сына моего Ивана в мое место, отца своего, и слушай его во всем, как мене, и покорен буди ему во всем, и добра хоти ему, как мне, родителю своему, во всем, и во всем бы еси Ивану сыну непрекословен был так, как мне, отцу своему, и во всем бы еси жил так, как из моего слова. А будет благоволит Бог ему на государстве быти, а тебе на уделе, и ты б государства его под ним не подыскивал, и на ево лихо не ссылался ни с кем, а везде бы еси с Иваном сыном был в лихе и в добре один человек. А докуды, и по грехом, Иван сын государства не доступит, а ты удела своего, и ты бы с сыном Иваном вместе был заодин, и с его бы еси изменники и с лиходеи никоторыми делы не ссылался. А будут тебе учнут прельщать славаю, и богатством, и честию, или учнут тебе которых городов поступать, или повольность которую учинят, мимо Ивана сына, или на государство учнут звати, и ты б отнюдь того не делал и из Ывановой сыновниной воли не выходил; как Иван сын тебе велит, так бы еси был, а ни на что бы еси не прельщался». Когда составлялось завещание, младший сын грозного царя достиг пятнадцатилетнего возраста. И если бы он был слабоумным ничтожеством, то отец, опытный политик, не стал бы отговаривать его от измены и мятежа. Ведь тихий идиот ни на первое, ни на второе не способен…

[51] Александро-Невская летопись // ПСРЛ. Т. 29. С. 222. Что касается слов о «древности» чина венчания на царство, то это, мягко говоря, преувеличение: первый и единственный обряд подобного рода произошел в 1547 году.

[52] «Ведомо тебе отцу нашему и богомольцу, преосвященному Деонисию, митрополиту Московскому и всеа Руси, и вам, богомольцам нашим архиепископам и епископам, и всему освещенному собору, и вам, бояром нашим и окольничим, и всему синклиту нашего царьского величества, и всем православным християном, как по закону Божию и по преданию святых отец и по изложению нашея християнския веры от благочестиваго перваго християнского царя Константина и по нем бывших Устинияна и Феодосья Великих и прародителей наших российских царей и великих князей обычаев по преставлении благословляли на государства больших детей своих. По тому обычаю и блаженные памяти отец наш царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси, оставя земное царство, переселился в вечное блаженство, благословил на Владимирское и Московское государство с прележащими государствы меня, большаго сына своего, и нарек царем и великим князем всеа Руси. И тебе бы, отцу нашему и богомольцу Деонисию, митрополиту всеа России, со всем освященным собором нас благословити и молити Бога о всех нас, дабы Господь Бог во дни нашаго царствия устроил мир и тишину, и благоденствие, и преизобилие всякаго блага» (Московский летописец // ПСРЛ. Т. 34. С. 231).

[53] Пискаревский летописец // ПСРЛ. Т. 34. С. 198.

[54] Московский летописец // ПСРЛ. Т. 34. С. 235.

[55] Новый летописец // ПСРЛ. Т. 14. Ч. 1. С. 49.

[56] Повесть о честном житии царя и великаго князя Феодора Ивановича всея Руссии // ПСРЛ. Т. 14. Ч. 1. С. 2–3.

[57] Повесть о честном житии царя и великаго князя Феодора Ивановича всея Руссии. С. 3.

[58] Написано до Смуты.

[59] «Временник» Ивана Тимофеева появился как осмысление исторического опыта Смутного времени.

[60] Слово «хронограф» означало в XVII веке историческое сочинение, где, в отличие от летописи, представлявшей собственно русскую историю, основу составляли известия по истории библейской, евангельской, истории православных царств, и лишь в добавление к ним приводились сведения о судьбах Руси.

[61] Хронограф 1617 года // Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI — начало XVII века. М., 1987. С. 319.

[62] Там же. С. 323.

[63] Шаховской С. И. Летописная книга // Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI — начало XVII века. М., 1987. С. 361, 363. Авторство в отношении этого памятника вызвало в науке дискуссию, в ходе которой применялись даже количественные методы (что, впрочем, не дало твердой атрибуции). От Нестора до Фонвизина. Новые методы определения авторства / под ред. Л. В. Милова. М., 1994. С. 282–289. Автор этих строк считает князя С. И. Шаховского наиболее вероятным автором названного текста, однако до сих пор существуют и иные версии авторства.

[64] Хворостинин И. А. Словеса дней и царей, и святителей // Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI — начало XVII века. М., 1987. С. 437.