Государь Федор Иванович: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

^{Иван IV, царевичи Иван и Федор с Казанской иконой Богоматери. Сказание о Казанской иконе Пресвятой Богородицы (лицевое) со Службой и Житие святителей Гурия и Варсонофия Казанских (лицевое) со Службой. XVII в.}

Однако и в этом случае младшему сыну уделялось меньше внимания, чем старшему: Иван считался основным кандидатом в наследники царского престола, Федор — лишь «резервным». Иван был старше, ему отец доверял кое-какие дела, брал его в походы. С Федором все получалось сложнее: сначала ему было рано заниматься державными заботами, потом все внимание родителя сосредоточилось на его брате, как на будущем преемнике; незадолго до смерти самого Ивана Грозного этот преемник ушел из жизни; вот несчастие! надобно приучать к походам и сидению в Думе младшенького, а… уже поздно. Некогда. Да и вкуса никакого к политической деятельности царевич Федор не приобрел, ему милее казалась красота богослужения — с колокольным звоном, прекрасными голосами певчих, раскатистым басом дьякона… Иначе и быть не могло. На протяжении многих лет мальчику говорили: твой брат будет великим государем, а ты… ты… ну что за незадача, куда девать-то тебя? Давай-ка, в храм сходи, с монахами поговори, а то на охоту съезди. Нынче нет для тебя никакого дела… Московские дипломаты неоднократно выдвигали его как претендента на королевский трон в Речи Посполитой; однако знал ли он сам об этих переговорах? Мальчик стал юношей, юноша — молодым человеком, но, прожив четверть века бок о бок с крупнейшими политиками великой державы, он не получил простых начатков политической школы. Он вечно оставался в тени. Он постоянно находился на втором плане.

Кто окружал в ту пору царевича Федора? Мамки, няньки, когда пришла пора освоить Закон Божий и прикоснуться к винограду книжной премудрости, — ученые монахи. Имена их не дошли до наших дней. За исключением, пожалуй, одного человека — Андрея Петровича Клешнина. Его приставили к Федору Ивановичу «дядькой», т. е. частично слугой, частично же воспитателем. А. П. Клешнин — выходец из среды худородного дворянства, водивший дружбу с Годуновыми. Как видно, «дядька» и царевич поладили. Федор Иванович на всю жизнь сохранил к нему теплые чувства. Только этим можно объяснить фантастическую карьеру, сделанную Клешниным, несмотря на его незнатность. После восшествия Федора Ивановича на престол Андрей Петрович был пожалован высоким чином думного дворянина, а затем вышел в окольничие, породнился с княжескими семействами, занимал воеводские посты, вершил дипломатические дела. И вот один любопытный штрих: вскоре после смерти Федора Ивановича и восшествия на престол Бориса Федоровича Клешнин постригся в монахи. Он являлся одним из доверенных лиц Б. Ф. Годунова и в его царствование мог бы преуспеть еще больше, но решил оставить мир. Старость? Хвори? Или дело в другом: Клешнин служил двум господам — государю Федору Ивановичу и боярину Годунову, реальному политическому лидеру страны. Знал о них обоих весьма много — по служебному положению. К первому из них относился хорошо и при нем служил в охотку. Что же касается второго… зная Бориса Федоровича слишком хорошо, Клешнин, быть может, не захотел служить такому государю. Впрочем, за недостатком источников, все эти рассуждения следует оставить в статусе гипотезы.

Другим «дядькой» при царевиче был Михаил Андреевич Безнин — думный дворянин грозненской эпохи. Однако он стоял намного выше Клешнина и являлся весьма занятым человеком — военачальником, дипломатом, — чтобы уделять много внимания царскому сыну.

Осенью 1581 года не стало Ивана Ивановича — брата царевича Федора[10]. Его отцу оставалось еще два с половиной года жизни. Он еще доводил до конца проигранную партию Ливонской войны, он еще мечтал о реванше над шведами и поляками, он еще наслаждался новым браком и, наверное, думал, что у него есть время приохотить сына к государственной деятельности. А если не получится, то, в конце концов, агукает в пеленках младенчик Дмитрий — последний отпрыск царя, — и только дайте срок, из него лет за пятнадцать можно сделать отличного государя!

Вот только не было у царя Ивана Васильевича этих пятнадцати лет. Ни на реванш, ни на воспитание сыновей, ни на восстановление страны после тяжкого кризиса и великого запустения у него не оставалось времени. На циферблате его жизни стрелки неумолимо приблизились к отметке «полночь».

Точно так же утекали последние годы, месяцы и дни спокойной жизни для Федора Ивановича. Отец самим фактом своего существования защищал его от престола, от царской доли. Но ведь подобная защита не вечна.

И Бог дал монарший венец тому, кого не готовили к этой ноше.

Глава 2. Венчание на царство

18 марта 1584 года наступил последний срок для царя Ивана Васильевича. Он прожил пятьдесят четыре года, из них бо́льшую часть (с 1547-го) — под царским венцом. У него родилось пять сыновей и три дочери, он прославился как один из лучших писателей России XVI столетия и автор странной опричной реформы, с переменным успехом действовал как полководец и дипломат, проиграл главную войну своей жизни. По свидетельствам некоторых источников, первый русский царь принял насильственную смерть от рук собственных вельмож, после чего духовник, действуя вопреки церковным канонам, на холодеющее тело его возложил «монашеский образ»[11]. Другие источники сообщают о естественной смерти, незадолго до которой Иван Васильевич постригся во иноки с именем Иона[12]. Версия об уходе государя из жизни под действием яда или даже удушения весьма вероятна. Однако последнюю точку ставить рано, доказательств для того, чтобы сказать наверняка: «Да, его убили», — пока недостаточно.

Знать да и в целом «дворовые» люди не слишком-то огорчились, узнав о смерти государя. По словам одного из русских публицистов того времени, «…рабы его, все вельможи, страдавшие от его злобы… опечалились при прекращении его жизни не истинною печалью, но ложной, тайно прикрытою. Вспоминая лютость его гнева, они содрогались, так как боялись поверить, что он умер, думали, что это приснилось им во сне. И когда, как бы пробудившись от сна и придя в себя, поняли, что это не во сне, а действительно случилось, чрез малое время многие из первых благородных вельмож, чьи пути были сомнительны, помазав благоухающим миром свои седины, с гордостью оделись великолепно и, как молодые, начали поступать по своей воле. Как орлы, они с этим обновлением и временной переменой вновь переживали свою юность и, пренебрегая оставшимся после царя сыном Феодором, считали, как будто и нет его…»[13].

^{Портрет Ивана Грозного. Царский титулярник. 1672}

Разумеется, подобное поведение лишь подлило масла в огонь сплетен, связанных с кончиной монарха.

Темные слухи о насильственной смерти царя Ивана Васильевича, носившиеся по дворцу и проникавшие в город, сделали свое дело: население столицы заволновалось. В начале апреля 1584-го политическим дельцам из числа служилой знати удалось поднять его на восстание и привести к стенам Кремля.

До наших дней не дошло последнее, самое позднее завещание Ивана Грозного, хотя известно, что под самый занавес земного срока своего царь обращался к нему и вносил поправки. По косвенным свидетельствам иностранных и русских источников, монарх не только назначил наследником сына, но и определил ему в помощь «регентский совет», состоявший из крупнейших политических фигур того времени. Определенно, туда вошли князь И. Ф. Мстиславский и боярин Н. Р. Юрьев. С очень высокой долей вероятности, присутствовали в нем князь И. П. Шуйский, а также шурин престолонаследника — Б. Ф. Годунов. Называлась также еще одна фигура — фаворит Ивана IV, худородный выдвиженец Б. Я. Бельский. Впрочем, назначение последнего остается под сомнением. Более того, сам акт монаршей воли Ивана Васильевича, учреждающего какое-то опекунство над сыном-преемником, — под вопросом…

Взглянув на компанию «регентов», легко увидеть, сколь разными были эти люди, сколь различные силы они представляли. Князья Мстиславский и Шуйский принадлежали древней, богатой и весьма влиятельной родовой аристократии. Первый происходил по прямой от великого князя литовского Гедимина, второй — от самого Рюрика. Притом Шуйские занимали при русском дворе положение своего рода «принцев крови». В XIII столетии Московские Даниловичи и предки Шуйских вышли из одной ветви Рюрикова дома. Таким образом, при отсутствии прямых наследников Шуйские могли претендовать на престол московский. Собственно, так и произойдет, когда князь Василий Иванович Шуйский в условиях Смуты воцарится на четыре года (1606–1610)… Н. Р. Юрьев был отпрыском величайшего рода в среде старинного московского боярства. Его семейство по царице Анастасии приходилось родней Ивану IV и Федору Ивановичу. Сам Никита Романович был дядей восходящего на трон монарха. Борис Годунов, пусть и брат жены Федора Ивановича, — далеко не столь знатный человек. Годуновы пребывали примерно на середине «лестницы», ведущей от многочисленного и небогатого провинциального дворянства к самым сливкам служилой аристократии. Борис Федорович числился среди аристократов, он вышел из старого боярского рода, но все-таки далеко не столь высоко стоявшего, как Захарьины-Юрьевы. Не в первом десятке семейств служилой знати, да и не в первых двух десятках. Его предки, бывало, водили полки и воеводствовали в крепостях, но редко, редко… Самого Бориса Федоровича возвысила воля Ивана IV. Что же касается Богдана Бельского, то он, родная кровь Григорию Лукьяновичу Скуратову-Бельскому по прозвищу Малюта, ни в какое сравнение не шел ни с первыми тремя аристократами, ни даже с Годуновым. Он-то и был классическим «худородным выдвиженцем» Ивана Грозного. Более того, чуть ли не вождем всех подобных фигур, служивших при дворе государевом в последние годы жизни Ивана IV.

Все пятеро «регентов» — люди могучие, властные, Мстиславский и Шуйские к тому же еще и опытные военачальники. Борьба между ними началась очень быстро. В скором восстании москвичей, в приходе их под кремлевские стены, видятся не столько спонтанный гнев, тревога, растерянность, сколько действия, срежиссированные аристократическими группировками.

Русские летописцы прямо писали о вражде и «смятенье великом» между вельможами.

Бельского чаще всего называли главным убийцей Ивана IV и, во всяком случае, одним из убийц[14]. Его как будто поддерживал Годунов со своей многочисленной родней; как минимум — первое время. Борис Федорович и сам был из когорты тех, кого возвысила милость Ивана Грозного, так что у него с Бельским была своего рода «карьерная близость». Но Годуновы воспринимались служилой аристократией как «свои», пусть и не высшего сорта, да еще как царская родня. К ним изначально не было такой ненависти — как у высших аристократических родов, так и просто у родовитых служильцев. А вот Богдана Яковлевича служилая знать едва терпела за выдающееся «худородство». Само присутствие его при дворе, на высокой должности оружничего, коверкало старый порядок, при котором права рода, права «хорошей крови» абсолютно преобладали над прочими факторами при назначении на важные посты. Возможно, противники Бельского опасались среди прочего и его стремления вернуть опричные порядки. Во всяком случае, его в первую очередь свели со сцены большой политики.

Манера Богдана Яковлевича затевать местнические споры с теми, кто был намного знатнее его, весьма быстро вызвала «брожение», против него направленное. Б. Я. Бельский в последние годы жизни Ивана IV играл роль доверенного лица, весьма влиятельного фаворита; он, надо полагать, считал возможным сохранить свое влияние и после смерти царя, а потому вел себя дерзко. Но не тут-то было! На него напали, он едва спасся от смерти в царских палатах, где концентрировались его приверженцы. Страже и стрелецким отрядам велено было «зорко охранять ворота… держа наготове оружие, и зажечь фитили»[15].

Неприятели Богдана Яковлевича распространили в народе слухи, что он хочет истребить бояр да чуть ли не сам ищет царства мимо Федора Ивановича, то ли желает возвести на трон младшего царевича — незаконнорожденного Дмитрия Углицкого[16]. У Фроловских ворот, близ Лобного места собралась огромная толпа — отнюдь не бестолково галдящие посадские люди, а вооруженные дворяне, тараном «пощупавшие» прочность воротин и развернувшие против Кремля артиллерийские орудия. И уж рядом с ними простонародье без затей громило лавки, потрясая дубьем… Кремль, таким образом, оказался в осаде. Стрельцы палили по осаждающим из ружей, те отвечали градом пуль и стрел. Осажденным пришлось предъявить живого и невредимого Н. Р. Юрьева — он получил широкую популярность в народе, и кремлевским сидельцам требовалось отобрать почву у слухов о том, что он убит. Но стрельбы и предъявления народу боярина Юрьева не хватило для того, чтобы рассеять дворянские отряды у кремлевских ворот. Пришлось выслать из Кремля к москвичам переговорщиков. Вероятно, переговоры велись разными группами, источники на этот счет дают противоречивые сведения. По всей видимости, решающую роль в «замирении» Москвы сыграли думный дворянин Михайло Андреевич Безнин и дьяк Андрей Щелкалов, уговорившие «чернь» отойти от моста через кремлевский ров. Так или иначе, столичное население успокоилось, отряды дворян ушли от Лобного места. Но… Б. Я. Бельскому пришлось расстаться с местом при дворе. Его отправили воеводой в Нижний Новгород. Явное поражение! Более того, ясно, что Богдан Яковлевич лишился поддержки Годуновых, а без них оказался слишком слаб. Именно известие о его высылке произвело главное «успокоительное действие» на восставших.

Царевича Дмитрия с Нагими также отослали подальше от Москвы — на удел в Углич. Перед венчанием Федора Ивановича на царство второй человек царской крови, стоя рядом с ним, мог вызвать у каких-нибудь столичных авантюристов надежды на еще один раунд рискованной политической игры.

Любопытно, что во всех этих перипетиях начала царствования роль Федора Ивановича просто не видна. Английский дипломат Баус, пребывавший тогда в Москве, писал о безвластии сына Ивана IV, а посол Речи Посполитой Сапега выразил суть ситуации еще резче: «Между вельможами раздоры и схватки беспрестанные… а государь не таков, чтобы мог этому воспрепятствовать». У кремлевских ворот кровь льется рекой: десятки убитых, сотни раненых, со стен с раздвоенными зубцами падают в ров стрельцы, пораженные лучниками, толпа грозится штурмовать ворота до победного конца. Люди спорят, сшибаются друг с другом, то и дело поминают имя наследника, а где же он сам? Его как будто нет. Он как будто отсутствует. Волнения москвичей и переговоры с ними, удаление Бельского, Нагих и царевича Дмитрия из столицы словно происходит помимо его воли. Грязь дворцовых интриг не пристает к биографии Федора Ивановича за счет того, что некие выдающиеся политические деятели за его спиной ведут «большую игру», а он оказывается задействован в ней исключительно редко. Кто-то «из-под ковра» выводит народ на площадь, кто-то устраивает так, что восставшие оказались обеспечены всем необходимым для своего дела, кто-то ведет с ними переговоры, формулируя условия, при которых гибельная осада будет снята с Кремля, кто-то жертвует Бельским… Федор Иванович здесь ни при чем. Похоже, его шурин поставил в «большой игре» на Бельского, ощутил решительное противодействие со стороны великородных князей Шуйских и Мстиславских, боярина Юрьева, а также примкнувшего к аристократам дьяка Андрея Щелкалова, договорился с ними о «сдаче» Богдана Яковлевича, получил от них добро, а затем подписал у государя грамоту, по которой грозненский фаворит был отправлен на дальнее воеводство; как могущественная знать, удовольствовавшись этим, отдала вожакам «толпы» приказ уводить людей от Лобного места. Федор Иванович играл роль пассивного наблюдателя.

Ко времени, когда скончался Иван IV и царевичу следовало занять отцовский трон, царевичу не доставало еще нескольких месяцев до двадцатисемилетия. Незадолго до того, как в Москве начались волнения, он венчался на царство. Это произошло 31 мая, и в день восшествия на престол государю как раз исполнилось двадцать семь.

Один из очевидцев коронации, англичанин Джером Горсей, оставил подробный рассказ о ней. Этот рассказ приводится здесь с несколькими незначительными сокращениями: «Царь вышел из дворца[17], впереди шествовали митрополит, архиепископы, епископы и главнейшие лица из монашества и белого духовенства в богатых шапках и священническом одеянии, они несли иконы Богоматери и другие, икону святого ангела царя, хоругви, кадила и много другой утвари, соответствующей этой церемонии, и все время пели. Царь со всей знатью, в определенном порядке, вошли в церковь, именуемую Благовещенской… где справлялись, согласно обрядам их церкви, молитвы и богослужения. Потом они пошли в церковь по имени Архангела Михаила, где совершили тот же обряд, а оттуда — в церковь Пречистой Богоматери, которая является их кафедральным собором…[18] В центре ее было царское место, которое занимали в подобных же торжественных случаях предки царя. Его одежду сняли и заменили богатейшим и бесценным нарядом. Царя возвели на царское место, его знать стояла вокруг по чинам; митрополит надел корону на голову царя, в правой руке у него был скипетр и держава, в левой — меч правосудия, богато убранный, перед царем помещались все шесть венцов — символы его власти над землями страны, и лорд Борис Федорович стоял по правую руку. Затем митрополит стал громко читать небольшую книгу — увещания царю творить истинное правосудие, мирно владеть венцом его предков, дарованным ему Богом… Затем митрополит благословил и возложил на него свой крест. Затем царя свели с царского места, на нем была верхняя одежда, украшенная разными драгоценными камнями и множеством восточного ценнейшего жемчуга. Она весила 200 фунтов, ее шлейф и полы несли шесть князей… Главный царский венец был надет на голову, в правой руке был царский жезл из кости единорога в три с половиной фута длиной[19], украшенный богатыми камнями, купленный прежним царем у аугсбургских купцов в 1581 году, что стоило ему 7000 марок стерлингов… Скипетр и державу нес перед царем князь Борис Федорович[20]; богатую шапку, украшенную камнями и жемчугом, нес другой князь; его шесть венцов несли дяди царя: Дмитрий Иванович Годунов… и Никита Романович, братья царской крови: Степан Васильевич, Григорий Васильевич, Иван Васильевич[21]. Таким церемониальным шествием царь подошел к великим церковным вратам, и народ закричал: „Боже, храни царя Федора Ивановича всея Руси!“ Ему подвели богато убранного коня, покрытого вышитой жемчугом и драгоценными камнями попоной, седло и вся упряжь были убраны соответствующим образом, как говорят, все стоило 300 тысяч марок стерлингов… Были сделаны для него, с его князьями и знатью, подмостки в 150 морских саженей длиной, в две шириной и на три фута поднятые над землей, чтобы они могли пройти из одной церкви в другую через напиравшую толпу, так как народа было так много, что некоторые были в то время задавлены до смерти в этой толчее. По возращении царя из церквей под ноги ему стлали золотую парчу, паперти церквей были покрыты красным бархатом, а подмостки между церквами — алым стаметом. Как только царь проходил, парча, бархат и стамет обдирались теми, кто только мог добраться до них, каждый желал иметь кусочек, чтобы хранить его как память. Серебряные и золотые монеты, вычеканенные по этому случаю, в большом количестве разбрасывались в народ. Лорд Борис Федорович был пышно и богато одет с украшениями из больших восточных жемчужин и всяких драгоценных камней. Подобно ему были одеты все Годуновы в соответствии с их положением, как и остальные князья и знать; один из них, по имени князь Иван Михайлович Глинский… имел одежду, коня и его убранство стоимостью 100 тысяч марок стерлингов, причем все очень старинное. Царица, находясь в своем дворце, сидела на престоле у большого открытого окна. Ее одежда была так богато украшена камнями и восточным жемчугом, что блестела и сверкала; на голове ее был надет царский венец. Вокруг нее находились знатные дамы и княгини. Народ воскликнул[22]: „Боже, храни нашу благородную царицу Ирину!“ После всего этого царь вошел в палату Думы (the parliament house), которая также была богато убрана. Там он занял свое царское место, украшенное, как и прежде… На столе перед ним были поставлены шесть его венцов; один из его приближенных держал царские чашу и кувшин из золота, по обе стороны от него стояли два человека, называемые рындами (kindry), в белой, затканной серебром одежде, с жезлами и золотыми топориками в руках. Князья и знать в богатых одеждах расположились вокруг по старшинству. Царь после краткой речи допустил каждого поцеловать его руку, что и было сделано, затем он перешел на свое царское место за столом, где ему с почестями прислуживали его знатные люди. Три передние комнаты, большие и просторные, были уставлены блюдами из серебра и золота от пола до потолка, одно над другим, среди них было много золотых и серебряных бочонков. Празднества продолжались целую неделю, в течение которой устраивались разные царские развлечения»[23].

^{Царица Ирина Федоровна, Патриарх Московский и всея Руси Иов, царь Федор Иванович. Миниатюра из лицевой Псалтири Дмитрия Годунова. 1594}

Русские источники добавляют к этой весьма полной картине целый ряд важных деталей.

Если Горсей видел на церемонии главным образом Годуновых, родичей своего благодетеля Бориса Федоровича, да еще запомнил князя Глинского, одетого с необыкновенной роскошью, и Никиту Романовича Юрьева, шедшего рядом с царем, а о прочих служильцах Государева двора мог сказать лишь, что они располагались «по чинам», то официальная летопись гораздо информативнее. Она сообщает имена людей, получивших на торжестве первостепенно важное значение. Те, кто попал в этот круг, либо составляли высший ярус власти в середине 1584 года, либо были близки сердцу Федора Ивановича. Чаще всего летопись упоминает Бориса Годунова. Но родня его, в отличие от рассказа Горсея, в летописном сообщении не фигурирует совершенно. Как видно, Годуновы тогда еще не обладали абсолютным влиянием на государственные дела. Официальная летопись выделяет роль казначеев Василия Головина и Деменши Черемисинова: они подносили Федору Ивановичу «животворящий крест и царьский венец и диядиму и скифетр и яблоко»[24]. Они же, вместе с разрядным дьяком Василием Щелкаловым и поместным дьяком Елизарием Вылузгиным, несли царские регалии в Успенский собор[25]. Любопытно, что ни Головин, ни Черемисинов, столь заметные в начале царствования, не удержатся у власти надолго. Но пока они стоят высоко. Конечно, одну из главных ролей играет во время торжественной церемонии глава Русской Церкви — митрополит Дионисий; рядом с ним — два других архиерея, весьма высоко стоящих в церковной иерархии: архиепископ Новгородский Александр и архиепископ Вологодский Варлаам[26]. Дионисий также скоро уйдет. А вот величайшего церковного деятеля времен Федора Ивановича, будущего патриарха, а на 1584 год еще только епископа Коломенского Иова, не видно… Выбор иных представителей духовенства, оказавшихся на венчании Федора Ивановича, симптоматичен. Прежде всего, в Успенском соборе, недалеко от Царского места, стояли митрополит «из Еросалима Вифлеомской» Неофит, а также «архиепископ и епископы и старцы святые горы Синайские и Афона»[27]. Трудно сказать, кому пришла в голову идея пригласить духовенство Православного Востока к восшествию на престол русского царя, но это был акт большой политической мудрости: венчанию Федора Ивановича на царство постарались придать вид события, важного для всего православного мира. Наконец, некоторые участники церемонии могли быть выбраны для исполнения важных ролей самим государем. Это, прежде всего, царский духовник — благовещенский протопоп Елевферий. Сколь сильно царь почитает своего отца духовного, видно из одной детали: несмотря на присутствие митрополитов, архиепископов и епископов, именно протопоп Елевферий, намного уступавший им в сане, возглавил шествие от Архангельского собора к Успенскому, неся на голове «животворящий крест», «царский венец» и «диядиму»[28]. Почесть необычайно высокая! В самом же Успенском соборе крест с налоя к Царскому месту подносили архимандрит Троице-Сергиева монастыря Иона и архимандрит владимирского Богородице-Рождественского монастыря Иона[29]. В данном случае почесть оказывалась не двум архимандритам или, вернее, не только им, но и двум обителям, оказавшимся, таким образом, честнейшими. А на Руси тогда очень внимательно относились к подобным знакам внимания… Кто определил, что честь такого рода должна быть оказана именно Троице-Сергиеву и Рождественскому монастырям?[30] Предположительно, сам государь, с большим вниманием подходивший к иноческому быту. Как минимум особенное почитание царем преподобного Сергия и его обители прослеживается по разным источникам на протяжении многих лет царствования Федора Ивановича. Видимо, первый раз оно проявилось уже при восшествии его на трон.

[10] Подробнее о смерти Ивана Ивановича см. главу «Соправители».

[11] Временник Ивана Тимофеева. М.; Л., 1951. С. 15, 178; Московский летописец // ПСРЛ. Т. 34. С. 229; Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII века // О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 32. В исторической науке наиболее убедительные доказательства насильственной смерти Ивана IV представил В. И. Корецкий. См.: Корецкий В. И. История русского летописания второй половины XVI — начала XVII века. М., 1986. С. 48–70.

[12] Собрание государственных грамот и договоров. М., 1813. Ч. 1. № 202; Продолжение Александро-Невской летописи // ПСРЛ. Т. 29. С. 219; Дмитриевский А. Архиепископ Елассонский Арсений и его мемуары из русской истории по рукописи Трапезундского Сумелийского монастыря. К., 1899. С. 76.

[13] Временник Ивана Тимофеева. СПб., 2004. С. 178.

[14] Б. Ф. Годунова называют вторым. Порой к ним присоединяют царского медика Эйлофа.

[15] Горсей Дж. Записки о России. XVI — начало XVII века. М., 1990. С. 87.

[16] Последний сын Ивана Грозного. Родился от Марии Нагой, ставшей женой царя уже после того, как количество его браков превысило число, дозволенное церковными канонами.

[17] Имеются в виду государевы палаты в Кремле, а все действие происходит в рамках нынешней кремлевской Соборной площади.

[18] Успенский собор Московского Кремля.

[19] Чуть более 1 м.

[20] Тут Горсей ошибается либо пытается возвеличить в глазах соотечественников своего русского покровителя Б. Ф. Годунова: Борис Федорович не имел княжеского титула.

[21] Годуновы, все трое — троюродные братья царицы Ирины Федоровны.

[22] Так в источнике.

[23] Горсей Дж. Указ соч. С. 142–145.

[24] «Яблоко» — держава.

[25] Александро-Невская летопись // ПСРЛ. Т. 29. С. 220–221.

[26] Там же. С. 222.

[27] Там же. С. 221.

[28] Александро-Невская летопись // ПСРЛ. Т. 29. С. 221.

[29] Там же. С. 222.

[30] В 1547 году подобную честь оказали другим архимандритам — настоятелям Новоспасского и Симонова монастырей. См.: Летописец начала царства // ПСРЛ. Т. 29. С. 50.